, на которых сидела Даниэлла — вперед-назад, вперед-назад. Время от времени Пернилла раскачивала качели, не позволяяя им остановиться, но смотрела при этом куда-то в пустоту.
Вчерашний ужин. Эти невыносимые слова, которые ей пришлось выслушать, все наверняка было бы проще, если бы они увиделись где-нибудь в другом месте. Там, где присутствие Маттиаса ощущается не так остро. Там, где они могут остаться вдвоем, там, где их робкая дружба может окрепнуть. И она приняла решение. Они должны встретиться дома у Моники. Там, куда Маттиас не имеет доступа.
Она завела машину и снова направилась к центру города.
Проехала мимо антикварной лавки Ольсона. Она заметила их мельком еще утром, и теперь вспомнила. Два исторических полотна в гладких золотых рамах. На первой была карта Швеции эпохи великодержавна, на второй — литография коронации Карла XIV Юхана. Заплатила за них тысячу двести крон и поехала дальше в комиссионный «У Эммы». Там продавалась кустарная керамика, и Моника выбрала несколько предметов, качество исполнения которых не должно было вызвать у Перниллы комплекса неполноценности.
Оставив покупки в прихожей, Моника, не сняв верхнюю одежду, прошла в кабинет и набрала номер. Трубку не снимали. Может, они до сих пор на площадке, в таком случае они слишком долго гуляют. Она видела их больше часа назад, и по какой-то причине ей было неприятно оттого, что они еще не вернулись домой. Повесив трубку, она вышла в прихожую и сняла куртку. Неприятное чувство не исчезало, и в течение ближайшего часа она набирала номер через каждые пять минут. Когда Пернилла наконец ответила, Моника была вне себя от беспокойства.
— Здравствуйте, это Моника, где вы были?
Пернилла не сразу ответила, и Моника успела понять, что вопрос получился жестким. Она произнесла его строгим голосом. Было понятно, что и Пернилла восприняла его именно так.
— На улице. А что?
Моника сглотнула.
— Ничего, я просто спросила.
Стоит ли спрашивать дальше? После такого неудачного начала? Наверное, у нее не хватит сил услышать «нет». Но им необходимо встретиться, на руках у Моники документы, которые она должна вернуть, кроме того, у нее есть хорошая новость!
— Я всего лишь хотела пригласить вас сегодня на ужин.
Пернилла не ответила, и Моника почувствовала, как адреналин заставляет усиленно биться сердце. Одновременно она подумала, что это несправедливо: она ведь желает добра. Пернилла должна пойти навстречу.
— Можно пораньше, чтобы Даниэлла тоже могла поесть. Часа в четыре или в пять, если вас устраивает.
Пернилла по-прежнему не отвечала, и Моника чувствовала себя как в тисках. Она не собиралась ничего говорить заранее, но Пернилла ее вынудила. Ей пришлось немного намекнуть.
— У меня есть кое-какие хорошие новости, о чем я и собираюсь рассказать.
Вечная потеря контроля. Это сведет ее с ума. Она должна уничижать себя, подчиняться. Лебезить.
— Что именно?
Нет. Больше она ничего рассказывать не будет. У нее по крайней мере есть право присутствовать при передаче этой информации. Она будет находиться рядом и разделит с Перниллой ее радость. Она этого тоже заслуживает.
— Вы звонили в тот фонд?
— Я расскажу об этом, когда вы придете. Если хотите, я могу вас забрать.
И Пернилла согласилась. Сказала, что они придут. Но особой радости у нее в голосе не было. Моника снова почувствовала раздражение, сродни тому, что охватило ее в банке. Даже Пернилла вызывала у нее злость, у нее никогда не получается так, как она хотела. Что бы она ни делала — все не так.
Она заехала за ними в четыре, по дороге они почти не разговаривали. Вспоминать вчерашний ужин Пернилла явно не хотела, и Монику это вполне устраивало. Пернилла сидела сзади, держа Даниэллу на коленях. Поскольку своего автомобиля у них не было, то не было и детского сиденья, и Моника подумала, что ей нужно об этом позаботиться. На будущее. Ведь им теперь многое придется делать вместе.
Она чувствовала себя довольно уверенно, ей даже удалось ощутить нечто вроде предвкушения, но тут Пернилла спросила:
— Мы не могли бы остановиться здесь ненадолго? У меня тут небольшое дело.
Припарковавшись между двумя машинами, Моника выключила двигатель. Пернилла вышла из машины вместе с Даниэллой, и Моника протянула руки, чтобы взять ребенка. Потом Пернилла исчезла в ближайшем переулке, а Моника с Даниэллой начали петь песенку про паучка, карабкающегося вверх по нитке. Заканчивали и начинали снова. Потом Моника начала нетерпеливо смотреть на часы, думая про жаркое из овощей, которое она поставила в духовку. Когда паучок вскарабкался в седьмой раз, передняя пассажирская дверь внезапно открылась — Моника не заметила, как подошла Пернилла. Она поставила на пол белую коробку и взяла на руки Даниэллу. И они поехали дальше. Моника искоса посматривала на коробку. По размеру — упаковка на шесть банок пива, эта коробка то и дело притягивала взгляд. Совершенно белая, без единой опознавательной буквы. Один раз она уже сегодня проявила чрезмерное любопытство, она знала, что это рискованно, но в конце концов, она не может больше терпеть.
— Что это за коробка?
Она видела Перниллу в водительском зеркале. Та, не отрываясь, смотрела в окно, а когда ответила, выражение ее лица совсем не изменилось.
— Это всего лишь Маттиас.
Машину ударило. Сначала что-то ударило Монику, а ее руки передали этот удар автомобилю, который занесло к обочине дороги. Пернилла одной рукой инстинктивно схватилась за ручку над дверью, а другой крепче прижала к себе Даниэллу.
— Простите, это была кошка.
Моника попыталась совладать с собственным дыханием. Белая коробка над ней насмехалась, Моника старалась не сводить взгляд с дороги, но удавалось ей это плохо. И всякий раз, когда Моника снова смотрела туда, коробка увеличивалась в размерах. Она как будто успевала вырасти за то время, пока Моника выпускала ее из вида.
Это все, что от меня осталось. Приятного ужина.
Осталось какая-нибудь сотня метров. Сейчас они выйдут из машины.
Это ты во всем виновата. Что бы ты ни сделала — это твоя вина.
Она больше не могла дышать. Ей надо прочь отсюда.
Моника неподвижно стояла возле водительской двери. Воздух снаружи тоже был тяжелым, она по-прежнему дышала с трудом. Мест, где она могла дышать, больше вообще не осталось.
— Вы здесь живете? Какой красивый дом!
Пернилла вышла из машины с другой стороны.
На руках она держала уснувшую по дороге Даниэллу.
— Возьмите урну, я не могу ее здесь оставить.
Прозвучало это скорее как приказ, а не просьба, у Моники не было выбора. Она посмотрела на белую коробку сквозь стекло.
Идем же, ты же знаешь, что сам я ходить не умею.
— Какой у вас подъезд? Мне немного тяжело.
Моника медленно обошла машину.
— Четвертый, там.
Пернилла пошла в указанном направлении.
Руки у Моники дрожали. Она осторожно взяла коробку и закрыла машину, нажав кнопку под отверстием для ключа. Она следовала за Перниллой, держа урну перед собой, стараясь держать ее как можно дальше от себя, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Но когда она заходила в подъезд и придерживала дверь для Перниллы, ей пришлось одной рукой прижать урну к себе — к самому телу, как будто в объятии. Остатки сил, которые еще позволяли ей сопротивляться, коробка всосала в себя, как черная дыра. Моника почувствовала, как сдавило грудь. Дышать было невозможно. Ей не надо было приглашать их. Она готова сделать что угодно, лишь бы как-нибудь это исправить. Что угодно.
— Как у вас красиво.
Моника застыла у входной двери, не зная, куда поставить белую коробку. На пол в прихожей — плохо, но от нее нужно срочно избавиться, иначе она задохнется. Она торопливо прошла в гостиную, приблизилась к книжным полкам, но передумала и направилась к столу. Руки разжались, и она оказалась рядом со стопкой книг по истории и керамической вазой для фруктов.
Пернилла вошла следом и положила Даниэллу на диван. Когда она распрямлялась, на ее лице мелькнула гримаса боли.
— У вас так красиво!
Моника попыталась улыбнуться в ответ и снова вышла в прихожую. В изнеможении она сняла с себя верхнюю одежду, прошла в кухню, где остановилась, опершись руками о мойку. Закрыла глаза И попыталась справиться с тошнотой, она чувствовала себя в опасной близости от той границы, за которой все может пойти прахом. Усилием воли она заставила себя вынуть из духовки сотейник с овощами и выключить плиту.
Краем глаза она видела, что Пернилла рассматривает купленную утром карту, которую она повесила туда, где раньше висела другая картина. Подошла к холодильнику и вынула детскую бутылочку и заранее приготовленный салат. Потом опустилась на один из стульев. Она не могла говорить. У нее не было сил даже на то, чтобы пригласить Перниллу за стол. Однако Пернилла, закончив осматривать квартиру, пришла сама и села напротив Моники. Моника поймала на себе ее взгляд, ей стало страшно.
— С вами все нормально?
Кивнув, Моника попыталась улыбнуться, но Пернилла настаивала:
— Вы так побледнели.
— Я плохо спала сегодня и чувствую себя, откровенно говоря, не очень.
Белая коробка в гостиной тянула ее к себе как магнит. Моника ни на секунду не забывала о ее существовании.
Я тоже буду ужинать! Вы слышите? Я буду с вами ужинать!
— О чем вы хотели рассказать?
Пернилла накладывала себе запеченные овощи. Моника старалась удержать в голове ответ на ее вопрос. В голове шумело. Она схватилась руками за подушку, лежавшую на ее стуле, почему-то думая, что это поможет ей избавиться от шума.
— Вы звонили в этот фонд?
Пернилла налила воды в бокал Моники.
— Выпейте, вы правда очень бледны. Вы ведь не упадете в обморок, да?
Моника покачала головой:
— Ничего страшного, я просто немного переутомилась.
Пернилла слишком близко подошла к границе. Это опасно. Нужно сделать так, чтобы она ушла оттуда. И нельзя показывать собственную слабость, если Пернилле придется заботиться о ней, она не поверит, что Моника способна ей помочь. Пернилла ее прогонит, Моника будет ей не нужна.