Она сглотнула.
— Они готовы помочь вам, я сказала, что дело срочное и сумму нужно выделить как можно скорее, я отвезла им все ваши бумаги, чтобы они могли ознакомиться с ними, и рассказала о несчастье, которое произошло с вами, и обо всех этих неприятностях со страховкой.
Она выпила немного воды. Ей казалось, что это будет торжественный момент. Важная веха их дружбы. А теперь ей хотелось закончить все как можно быстрее, чтобы принять снотворное и избавиться от всего.
— И я смогу получить от них деньги?
Моника кивнула и сделала еще один глоток. Крошечный глоток воды, она боялась, что все, что она выпила, в любой момент может вернуться наружу.
— Вы получите девятьсот пятьдесят три тысячи.
Пернилла уронила вилку.
— Крон?
Моника изо всех сил старалась улыбнуться, но не была уверена, что ей это удалось.
— Это правда?
Она снова кивнула.
На лице Перниллы явственно проступила та самая реакция, которую так долго ждала Моника. Впервые она видела откровенную радость и благодарность. Слова изо рта Перниллы вылетали с той же скоростью, с какой та осознавала все последствия этой новости.
Моника ничего не чувствовала.
— Но это же просто невероятно. Вы уверены, что они говорили серьезно? В таком случае нам не нужно будет съезжать с квартиры, и я смогу выплатить кредит. Я даже не знаю, как мне благодарить вас за все это!
Представляешь, Моника? Представляешь, она не знает, как благодарить тебя за это? И это после всего, что ты для нее сделала.
Моника встала.
— Извините, мне нужно в туалет.
Чтобы удерживать равновесие, ей пришлось опираться о стены и дверные косяки. Закрывшись в ванной, она склонилась над раковиной. Не отрываясь, она смотрела на свое отражение в зеркале — пока черты лица не начали расплываться, превращая ее в чудовище. Она уже очень близко, у самой черты. Это опасно. Засасывающий мрак рядом, она чувствует, как он вибрирует. Он давит на тонкую защитную пленку, ищет брешь. Она должна признаться. Должна пойти к Пернилле и во всем признаться. Сказать, что это она во всем виновата. Если она не сделает этого сейчас, она не сделает этого никогда. Она будет обречена все время лгать. И испытывать постоянный страх разоблачения.
Внезапно зазвонил телефон. Моника не обращала внимания на звонок. Но в дверь ванной осторожно постучали:
— Моника, вам звонят. Она не представилась.
Сделав глубокий вдох, Моника приоткрыла дверь, чтобы взять трубку. Она не была уверена, что совладает с собственным голосом.
— Да, это Моника.
— Здравствуйте, Моника, это Осе. Не буду вам мешать, поскольку у вас, как я поняла, гости, у меня очень короткий вопрос.
Тонкая, защищавшая ее пленка мгновенно восстановила свою целостность, и от мрака по ту сторону Моника теперь была защищена. Поддавшись первому порыву, она чуть не захлопнула дверь, но потом почувствовала, что должна увидеть лицо Перниллы. Увидеть — чтобы понять, узнала ли она голос женщины, которая приходила к ней домой, чтобы рассказать о своем чувстве вины. Пернилла тем временем снова села за стол, Моника видела ее только со спины.
— Все в порядке. Мы просто ужинаем с подругой.
Во всяком случае, Пернилла продолжала есть.
Моника отчаянно пыталась убедить себя, что это добрый знак.
— Дело в том, что моя дочь Эллинор работает в службе социальной помощи, и ей нужна ваша консультация. Как врача. Там что-то серьезное, иначе она бы не попросила. Я просто хочу спросить, могу ли я дать ей ваш номер, чтобы она позвонила и все рассказала сама. Ей нужен врач, который сможет прийти домой к одному из получателей.
Монике хотелось как можно скорее закончить разговор и вернуться за стол, чтобы прочитать по лицу Перниллы, поняла она что-нибудь или нет. Что угодно, только бы избавиться от этой неизвестности.
— Конечно, разумеется, без проблем, пусть позвонит сегодня попозже, и мы назначим время.
На этом разговор был закончен. Моника стояла не шевелясь. Пернилла по-прежнему сидела к ней спиной, каждая деталь внезапно обострилась настолько, что у Моники потемнело в глазах. Как мучительны эти несколько шагов, которые позволят ей увидеть лицо Перниллы и понять, разоблачена она или нет, — понять, пришло ли время для признания. Ноги ей не повиновались.
Она оставалась на месте, позволяя себе скоротечную передышку.
Потом Пернилла повернулась, и Монике показалось, что между этой секундой и следующей, когда она смогла увидеть ее лицо, прошла целая вечность.
— Господи, Моника, столько денег, это безумие. Спасибо, Моника, спасибо.
Головокружение и тошнота исчезли. Равно как и нерешительность. Страх перед разоблачением был слишком убедителен. Да и момент, когда все еще можно было изменить, она упустила.
Возврата нет.
Подчиниться, взяв на себя все обязательства Маттиаса, только так она могла спастись.
24
Май-Бритт потребовала, чтобы Эллинор пересказала ей разговор с врачом полностью, не упустив ни единого слова, и та старалась, как могла. Май-Бритт было интересно все до последнего нюанса — самые смутные намеки, малейшие изменения интонации. Сосредоточив все свои ощущения на предстоящем визите, она даже боль почти не чувствовала. А еще ей было страшно. Такого страха она, пожалуй, никогда прежде не испытывала. Скоро дверь откроется, и в ее крепость проникнет незнакомый человек, и при этом она сама сделала так, чтобы этот человек пришел. И таким образом поставила себя в невыносимо зависимое положение.
— Я сказала как есть, что у вас болит поясница.
— А как вы объяснили, что ей нужно прийти ко мне домой?
— Сказала, что вы не любите покидать квартиру.
— Что вы еще сказали?
— Больше ничего.
Но Май-Бритт подозревала, что это не так, что Эллинор просто не хочет признаваться. Она наверняка описывала и ее омерзительное тело, и нежелание идти на контакт, и то, как грубо она может вести себя. Эллинор рассказывала о ней гадости, а та, что их слушала, теперь явится к ней домой и будет прикасаться к ней.
Прикасаться к ней!
Она жалела, что позволила уговорить себя.
У Эллинор, по ее словам, был выходной, поэтому она могла остаться подольше — и Май-Бритт в очередной раз испытала раздражение от ее доброты. Здесь должна быть какая-то причина. У Эллинор должна быть какая-то задняя мысль, иначе она не стала бы всем этим заниматься.
Было без четверти одиннадцать, оставалось всего четверть часа. Пятнадцать невыносимых минут — и пытка начнется.
Май-Бритт ходила по квартире, игнорируя боль в коленях. К тому же сидеть было еще больнее.
— Откуда вы знаете этого врача?
Эллинор сидела по-турецки на диване.
— Я ее не знаю, это знакомая моей мамы. Они познакомились на курсах несколько недель назад.
Эллинор встала, подошла к окну и посмотрела на противоположное крыло дома.
— Помните, я рассказывала вам об автокатастрофе? Май-Бритт собралась ответить, но не успела, потому что в этот момент раздался звонок в дверь. Два коротких сигнала, которые означали, что передышка окончена.
Эллинор посмотрела на нее и сделала несколько шагов, которые их разделяли.
— Все будет хорошо, Май-Бритт. Я побуду у вас пока.
И она протянула руку, намереваясь накрыть ею руку Май-Бритт. Но, чтобы избежать этого, Май-Бритт торопливо отступила назад. Их взгляды на мгновение пересеклись, после чего Эллинор скрылась в прихожей.
Май-Бритт услышала, как открывается дверь. Слышала их голоса, но ее мозг отказывался понимать значение произносимых в прихожей слов. Отказывался признавать, что возможности уйти у нее нет. Комок в горле разрастался, она не хочет. Не хочет! Не хочет снимать с себя одежду и выставлять собственное тело на обозрение чужого человека.
С нее хватит того, что она пережила раньше.
И вот они обе уже в гостиной. Эллинор и врач, которая милостиво согласилась прийти к ней домой. Май-Бритт узнала ее мгновенно. Эту женщину она видела на детской площадке с ребенком, который остался без отца. Это была женщина, которая с бесконечным упорством раскачивала качели. Теперь она стоит у нее в гостиной, улыбается и протягивает ей руку.
— Здравствуйте, Май-Бритт, меня зовут Моника Лундваль.
Май-Бритт смотрела на протянутую руку и растерянно пыталась проглотить ком в горле, который душил ее все сильнее и сильнее, но у нее не получалось. Она почувствовала слезы на щеках и острое желание исчезнуть. Провалиться сквозь землю.
— Май-Бритт?
Ее назвали по имени. Исчезнуть она не могла. Ее окружили в ее же собственной квартире.
— Май-Бритт, вы можете пойти в спальню, а я подожду здесь.
Эллинор. Май-Бритт поняла, что Эллинор подошла к двери в спальню и позвала Сабу.
Она заставила себя войти, за ней зашла врач, и Май-Бритт казалось, что ей наступают на пятки. Потом закрылась дверь. Они остались вдвоем. Она и та, что сейчас начнет ее трогать. Она уже забыла причину, по которой добровольно решила подвергнуться этому испытанию. Не помнила, чего они хотели в результате добиться.
— Для начала покажите, где у вас болит.
Май-Бритт повернулась к ней спиной и сделала то, что ей велели. Ее лицо было мокрым от слез, но она не утирала их, чтобы врач не догадался. В следующую секунду она почувствовала эти руки. Тело как будто окаменело, она зажмурилась, пытаясь спрятаться от происходящего в темноте, но от этого ощущение чужих рук на теле стало только отчетливее. Руки щупали и щипали там, куда она указывала. А она позволяла. И ждала самого страшного. Когда ее попросят раздеться.
— Вот здесь?
Май-Бритт быстро кивнула.
— Вы ощущаете еще какие-нибудь симптомы?
У нее не было сил ответить.
— Я имею в виду повышение температуры. Снижение веса. Вы не замечали в моче кровь?
И только тут она вспомнила, из-за чего они все это устроили. Ей по глупости показалось, что если она позволит себя осмотреть, то все сразу пойдет так, как раньше. Она не будет больше слушать этих воплей Эллинор, ей выпишут какое-нибудь лекарство — и все, дальше этого ее воображение не простиралось. Она так страшилась самого осмотра, что о его последствиях даже не подумала. Стоявшая за ее спиной врач уже догадалась о причине боли — Май-Бритт это поняла, но не знала, нужно ли ей самой знать об этой причине. Потому что в дальнейшем это знание может причинить ей то