горле и непроизвольно выступили слезы, и она не смогла скрыть их, даже заметив, что на нее смотрит Эллинор. Страх, что придется выйти и показать себя незнакомым людям, был так же велик, как и тот, что охватил ее, когда она водила пальцем по Библии, пытаясь получить от Него ответ. Май-Бритт била дрожь.
— Да не бойтесь, Май-Бритт.
Голос Эллинор был спокойным, уверенным.
— У нас еще есть время, давайте посидим здесь немного, а потом я пойду с вами, прослежу, чтобы все шло как надо, а потом оставлю вас наедине.
Она почувствовала, как Эллинор взяла ее за руку, и не стала сопротивляться, она сама взяла протянутую руку и крепко ее сжала. Ей очень хотелось, чтобы хоть толика силы и уверенности Эллинор передалась и ей. Эллинор всегда добивается своего. Она была настойчива и ни на что не обращала внимания — и ей удалось убедить Май-Бритт, удалось доказать ей, что существует доброжелательность, ничего не требующая взамен.
— Пора, Май-Бритт. Время посещения началось. Повернувшись, Май-Бритт увидела, что Эллинор улыбается, но в глазах у нее она с удивлением заметила слезы.
Новые туфли на мокром асфальте. Их мыски, в мерном темпе появляющиеся из-под подола платья, — Май-Бритт могла смотреть только на это. Нижний угол двери, порог, черный коврик, светло-коричневый линолеум. Эллинор с кем-то разговаривает. Скрежет ключа, поворачиваемого в дверном замке. Черные мужские туфли и синие брюки, снова светло-коричневый линолеум. Несколько закрытых дверей, различаемых краем глаза.
Она ни разу не подняла взгляд, но явственно чувствовала, что на нее смотрят.
Мужские туфли остановились, открылась дверь.
— Ванья сейчас придет. Вы пока можете подождать. Новый порог, ей удалось переступить и его. Они, по-видимому, пришли. Черные туфли удалились, и она осторожно посмотрела вверх, желая убедиться, что они одни.
Эллинор стояла у дверей.
— С вами все в порядке?
Май-Бритт кивнула. Она приехала сюда, пытаясь преодолеть себя и стать сильнее. Но все это требовало от нее сильного напряжения, ноги ей больше не повиновались. Она подошла к столу с четырьмя стульями, которые выглядели достаточно прочными для ее веса, и села на один из них.
— Тогда я подожду за дверью.
Май-Бритт снова кивнула.
Эллинор переступила через порог и оглянулась:
— Знаете, Май-Бритт, я за вас очень рада.
Она осталась одна. Небольшая комната, на окнах опущены жалюзи, простой диван и кресла, стол, за которым она сидела, и несколько картин на стенах. Звуки, доносящиеся из коридора. Где-то звонил телефон, где-то открылась дверь. Сейчас придет Ванья. Ванья, которую она не видела тридцать четыре года. Которая, как ей казалось, бросила ее и которую сама она обманывала. Она слышала приближающиеся по коридору шаги и еще крепче сжала руками столешницу. А в следующее мгновение Ванья стояла в дверях. У Май-Бритт непроизвольно перехватило дыхание. Ей-то представлялась та свадебная фотография, где Ванья — подружка невесты, но она ошибалась. В дверях стояла пожилая женщина. Некогда черные волосы поседели, сеть мелких морщин покрывала когда-то такое знакомое лицо. Время, внезапно ставшее зримым. Очевидное, само собой разумеющееся время, которое проходит, забирает причитающуюся дань, нарезает годовые кольца — независимо от того, замечает человек это или нет.
И эти глаза, при виде их Май-Бритт поначалу даже дышать не могла. Она помнила, что в уголках глаз у Ваньи всегда сверкали искорки, а с лица не сходила улыбка. Во взгляде стоявшей перед ней женщины читалось бесконечное горе, как будто этому взгляду довелось увидеть больше того, что человек мог выдержать. Но женщина улыбалась, и в какой-то миг Май-Бритт даже узнала свою лучшую подругу. Та Ванья словно промелькнула на этом незнакомом женском лице.
При виде Май-Бритт ни один мускул на ее лице не дрогнул.
Ни один.
Охранник все еще стоял у дверей, Ванья оглядела комнату.
— Слушай, Буссе, а нельзя поднять жалюзи? А то тут почти ничего не видно.
Улыбнувшись, охранник взялся за ручку двери.
— К сожалению, Ванья, они должны быть опущены.
Он вышел из комнаты и закрыл дверь, Май-Бритт не услышала, запер ли он их на ключ. Как будто нет. Ванья подошла к окну и попыталась слегка раздвинуть жалюзи, но ей это не удалось. Они не двигались. Ванья прекратила попытки и снова огляделась по сторонам. Подошла к одной из картин и немного наклонилась вперед, чтобы рассмотреть подробнее. Лесной пейзаж.
Потом снова повернулась и окинула взглядом комнату.
— Представляешь, я все эти годы гадала, какая у них тут комната для свиданий.
Май-Бритт молчала. Все эти годы. Ванья думала об этом шестнадцать лет.
Ванья подошла к столу, вытащила стоявший напротив Май-Бритт стул и смущенно на него опустилась. Май-Бритт растерялась. До такой степени, что уже даже не нервничала. Все равно это была Ванья. В этом незнакомом теле спрятана та самая Ванья, которую Май-Бритт знала. И нечего бояться.
Долгое время они просто молча смотрели друг на друга. Не произнося ни слова, они как будто искали в лицах друг друга знакомые черты. Шли секунды, минуты, и все тревоги Май-Бритт постепенно исчезали. Впервые за долгое, очень долгое время она чувствовала себя спокойно. Она как будто вернулась в убежище, которое в детстве всегда находилось рядом с Ваньей, в место, где можно было расслабиться, где не нужно держать оборону. А еще она подумала об Эллинор. О ее настойчивости и о том, что в конце концов у той все получилось.
Первой заговорила Ванья:
— Представляешь, если бы нам кто-нибудь сказал, что мы вот так встретимся. В тюремной комнате для свиданий.
Май-Бритт опустила взгляд. Внезапно ее поразила другая мысль. О том, как много времени потеряно. И о том, что сейчас уже слишком поздно.
— Ты была у врача?
Ванья как будто услышала ее мысли.
Май-Бритт кивнула.
— Когда у тебя операция?
Май-Бритт заколебалась. Она не собиралась больше лгать. Но сказать правду тоже не могла.
— Откуда ты узнала?
На Ваньином лице появилась легкая улыбка.
— У меня это ловко получилось, а? Я заставила тебя явиться сюда, хотя уже ответила на твой вопрос еще в первом письме. Но чего только не сделаешь для того, чтобы увидеть эту комнату для свиданий.
Все та же Ванья, никаких сомнений. Но к чему это она, непонятно. Май-Бритт попыталась вспомнить, что было в том письме, но Ванья точно ничего об этом не писала. Такое Май-Бритт вряд ли забыла бы.
— Что значит — уже ответила?
Ее улыбка стала шире. Снова промелькнула Ванья из детства. Ванья, с которой у Май-Бритт так много общих воспоминаний.
— Разве я не писала, что ты мне снилась?
Май-Бритт смотрела на нее, широко открыв глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Я говорю как есть. Мне это приснилось. Конечно, я не была уверена на сто процентов, но я подумала, что лучше не рисковать.
Май-Бритт непроизвольно хмыкнула, это получилось само собой. Объяснение оказалось настолько неожиданным и невероятным, что его трудно было воспринимать всерьез.
— И ты хочешь, чтобы я в это поверила?
Ванья пожала плечами и внезапно стала прежней. На ее лице появилось очень характерное выражение. Чем больше Май-Бритт смотрела на нее, тем больше ее узнавала. Просто прошло время, и износилась оболочка.
— Не хочешь, не верь, но все было именно так. Если ты найдешь лучшее объяснение, я не стану возражать.
Май-Бритт вдруг рассердилась. Она проделала весь этот долгий путь, ей пришлось преодолевать себя — и все это ради того, чтобы услышать эти слова? А она еще собиралась просить у Ваньи прощения! Теперь это желание пропало. О каком прощении может идти речь, если Ванья ее попросту разыгрывает?
Долгое время они сидели молча. Брать свои слова обратно или предлагать какое-нибудь новое объяснение Ванья явно не намеревалась, а Май-Бритт не хотела ни о чем больше спрашивать. Сменить тему означало признать ответом то, что она услышала, а Май-Бритт этого не хотела. Решительно не хотела. Она была абсолютно уверена, что объяснение должно быть в каком-то смысле серьезным. Она сама не знала, на что конкретно рассчитывала, но теперь растерялась: все так непонятно. Даже больше чем растерялась — она вообще знать об этом не желала. Притом что придумать другое объяснение не могла, даже мобилизовав всю свою фантазию.
— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, вначале мне тоже было страшно. Но потом я привыкла и поняла, что на самом деле это потрясающе. Я имею в виду тот факт, что человек не все и не всегда может объяснить.
Май-Бритт так не считала. Ей было страшно. Если Ванья права, то на свете слишком много необъяснимого. Но Ванье, кажется, все нипочем. Спокойная, она вертела в руках коричневую подставку для салфеток, которая стояла между ними на столе.
А потом она сменила тему, словно до этого они обсуждали что-то несущественное:
— Я получила амнистию. Через год я выйду на свободу.
Май-Бритт обрадовалась, что разговор переключился на что-то другое.
— Поздравляю.
Теперь хмыкнула Ванья. Беззлобно, просто показывая собственное отношение к сказанному.
— Прошение писала не я, а кто-то из персонала.
— Но это же хорошо, разве нет?
Какое-то время Ванья не отвечала.
— Ты помнишь, что ты делала семнадцать лет назад?
Май-Бритт задумалась. Восемьдесят девятый год. По-видимому, она просидела его в кресле. Или на диване, если тогда еще могла на него сесть.
— С этого времени я здесь. Но на самом деле я просто сменила одну тюрьму на другую, и если их сравнивать, то здесь, поверь мне, настоящий рай. Сколько всего я успевала передумать за те редкие минуты, когда мне не нужно было рассчитывать каждый свой шаг, чтобы, не дай бог, он не впал в ярость. Или куда он там впадал…
Ванья рассматривала собственные руки, лежавшие на столе.
— Тюрьма — это тот же штраф. Просто платишь не деньгами, а временем. И разница только в том, что деньги всегда можно снова заработать.