– Что это?
– Брокколи. Ты что же, еще не пробовала? – удивляется она.
– Не помню. – Все смотрят на меня, и мне ничего не остается, как подцепить зелень вилкой, отправить в рот и прожевать. Брокколи – упругая и ужасная. Пытаюсь проглотить, но организм протестует, и горло сжимается. Я давлюсь и кашляю.
– Все хорошо? – Мама привстает со стула, но я поднимаю руку, и она садится. Кусочек брокколи проскальзывает дальше, а остальное, когда никто не смотрит, я выплевываю на салфетку, а потом отправляю в мусорную корзину. Отвратительно.
Глава 23
– Пропустишь урок. Отправляйся прямиком к доктору Уинстон, – говорит миссис Али. – Быстрее.
– Что? Почему? – Я поворачиваюсь, но по ее лицу ничего не понять.
– У нее и узнаешь. Иди наверх и жди. – Она улыбается, но легче от этого не становится.
В чем дело? Я поднимаюсь по лестнице и сажусь, сцепив пальцы. Может быть, они каким-то образом узнали, что мы с Беном говорили об исчезнувших людях? Может быть, в автобусе установлены подслушивающие устройства и лордеры прямо сейчас вытаскивают его из класса? Может быть…
Дверь открывается, из кабинета выходит какой-то мальчик.
– Следующий!
Поднимаюсь и вхожу. Провожу карточкой по сканеру, закрываю дверь и сажусь.
– Доброе утро, Кайла! – Она улыбается накрашенными губами.
– Здравствуйте.
– Со мной разговаривал один учитель. И знаешь о чем? – Доктор Уинстон поджимает губы. Я напрягаю память. Учитель? Что такого я могла натворить?
– Кто-то из наших учителей? Я… нет, не знаю.
– Успокойся. Не паникуй. Да, один из твоих учителей, но ты пока еще его не знаешь. Мистер Джанелли, руководитель отделения искусств. Похоже, он увидел какой-то твой рисунок и теперь добивается твоего перевода в свой класс.
– Правда? – Я чувствую, как растягиваются в улыбке губы.
Она хмурится.
– Он был в высшей степени назойлив.
– Мне очень жаль, но… Так я могу ходить к нему на курс?
– Да. Вот твое новое расписание. – Миссис Уинстон сует мне листок. – Теперь, чтобы все сошлось, придется передвинуть математику. У тебя будет два занятия в неделю во время ланча, а остальными днями распоряжайся отныне как хочешь.
– Спасибо. Спасибо большое. Я…
– Все, иди.
Я торопливо встаю, иду к двери и провожу карточкой по сканеру.
– И да, Кайла?
Поворачиваюсь.
– Да?
– Не слишком-то радуйся. Я не хочу, чтобы ты меня беспокоила или чтобы кто-то беспокоил меня из-за тебя в ближайшее время. Это понятно?
Последние слова доктор Уинстон произносит с милой улыбкой, отчего они звучат особенно неприятно.
Я прячу улыбку, киваю – да, понятно, – вылетаю из офиса и мчусь вниз по лестнице.
Мистер Джанелли, мой защитник и спаситель, встречает меня совсем не так, как я ожидала.
– Ты кто? – сурово вопрошает он, когда я проскальзываю в класс после звонка.
– Кайла Дэвис.
– Кто?
– Новая ученица. Вы разговаривали насчет меня с доктором Уинстон?
При упоминании имени на его лицо наползает грозная тень.
– Ага! Девочка с совой. Это из-за тебя мне пришлось вынести три встречи с этой невыносимой женщиной.
Я нервно оглядываюсь, но дверь закрыта, и миссис Али ушла. Обвожу взглядом учеников, и настроение падает – Феб. Замечательно. Мы с ней снова вместе, теперь и на этом курсе.
Между тем мистер Джанелли выхватывает из стопки на столе мой набросок с совой, показывает всему классу и начинает объяснять, как я могла бы сделать его лучше. И да, тут он прав.
Но сегодня у нас живопись.
Что бы изобразить?
Мое безопасное место. Может быть, мне будет легче попадать туда. Начинаю с неба. Смешиваю краски на палитре, добавляю белого для кудрявых облачков, подчищаю мастихином. Я так увлечена работой, что почти не слышу голосов за спиной.
– Интересно, что такое она натворила, чтобы ее зачистили?
– Держу пари, ничего хорошего.
– Вряд ли что-то серьезное – такая дохлая да еще и размазня.
– Может, издевалась над малышами – они же отпора дать не могут.
– Или подожгла свой дом и поджарила заживо родителей. Типа приготовила барбекю из папочки и мамочки. То-то, наверно, криков было.
Оборачиваюсь.
– А может, перерезала кому-то горло мастихином. – Я взвешиваю ножичек на ладони.
Подруга охает и откидывается назад, но Феб смеется.
– Ты же знаешь, что бы она ни сделала раньше, теперь она никому не может навредить. А если попробует, умрет. У нее просто мозги расплавятся!
Я отворачиваюсь и возвращаюсь к работе.
«Зеленые деревья голубое небо белые облака зеленые деревья голубое небо белые облака…»
– Ну как? – с милой улыбкой спрашивает на перемене миссис Али. – Довольна новым расписанием?
А я не знаю, что сказать. Да – потому что, даже принимая во внимание гадости, которые говорили Феб с подругой, мне там нравится? Или быть посдержанней, чтобы она не подумала, будто я радуюсь тому, как ловко обошла правила?
Она смеется.
– Посмотрела бы ты на себя со стороны.
Миссис Али определенно в хорошем настроении сегодня.
Я неуверенно улыбаюсь.
– Мне нравится на основах искусства. Этот курс… – стараюсь вспомнить, что там говорил директор на Ассамблее, – поможет мне полнее раскрыть мой потенциал.
– Не повторяй чужие слова, Кайла. Ты подписала контракт и должна делать все, чтобы его выполнить.
– Можно вопрос?
– Конечно.
– Что бывает, если кто-то не выполняет контракт? Их могут… вернуть?
Миссис Али смотрит мне в глаза. Что-то мелькает на ее лице. Мелькает так быстро, что я не успеваю понять, что именно. Она снова улыбается.
– Держись потише, Кайла. Не высовывайся какое-то время. Пусть доктор Уинстон забудет, как ты ее допекла.
Мы идем на следующий урок, и я думаю о том, что она сказала. Мой вопрос так и остался без ответа. И это уже можно понимать как своего рода ответ.
Глава 24
Шлепаю по беговой дорожке.
«Может, издевалась над малышами… Или подожгла свой дом и поджарила заживо родителей. Типа приготовила барбекю из папочки и мамочки… Или перерезала кому-то горло мастихином».
Я прибавляю… быстрее… быстрее…
Представляю себя с ножом. С острым ножом из кухни – мастихин слишком тупой. Или устраиваю пожар – обливаю стены бензином и бросаю спичку. Или так: в руке стеклянная бутылка с горючей жидкостью и подожженная тряпка… все летит в окно… Осталась бы послушать крики? Нет. А уверена, что тебе это сошло бы с рук?
В том-то и дело, что не сошло бы. Вот так-то.
Дорожка расплывается перед глазами, и я бегу, чтобы удержать уровень, но мысли и образы лезут и лезут в голову.
Как насчет издевательств над детьми? Нет, этого я не могла. Или могла? Вспоминаю сон – автобус, разорванные на куски ученики. Практически дети.
Могла ли я сделать это?
Кто-то приближается сзади. Я прибавляю, но они догоняют… расстояние сокращается… Поворачиваю голову вправо – Бен.
– Ого. Так это ты.
Я киваю, говорить не могу – легкие изо всех сил стараются удержать необходимый организму запас кислорода.
Еще несколько кругов… еще… Бен рядом. Урок основ искусства закончился, но сказанное Феб не выходит из головы. После утренней смены я пошла в спортзал на беговую дорожку; сегодня первый день, когда мне не надо идти в общую группу на ланче. Присутствие Бена успокаивает, хотя он и умолкает после того, как несколько его попыток заговорить натыкаются на мое молчание. Он постепенно сбавляет шаг. Оставлять его одного я не хочу и тоже понемножку сбрасываю ход.
– Хватит? – спрашивает наконец Бен. Я киваю. Мы останавливаемся. Он берет меня под руку и ведет за собой. Ребят на территории много, но большинство делают вид, что не замечают нас.
– Не хочешь сказать, что случилось?
Я пожимаю плечами.
– Кто-то же завел тебя так, что ты носишься как сумасшедшая.
– Ничего особенного. Просто некоторые девчонки сказали кое-что. Глупости.
– Что сказали?
Я не отвечаю, но тяну Бена за руку, и мы меняем направление. Идем вдоль административного здания до мемориала, перед которым я останавливаюсь.
Как много имен вырезано на камне. Все они умерли шесть лет назад. Ну и воображение! Мне тогда было всего лишь десять лет, и я просто не могла там находиться.
– Что это такое?
– А тебе самому не интересно? Что такое ты сделал, чтобы тебя зачистили? А что, если я была террористкой? Что, если я убивала людей, например вот этих ребят? Если это я бросила бомбу в автобус?
Бен трясет головой.
– Не знаю, что такого я мог сделать. Думаю, ничего настолько страшного, как ты описывала. Я на это не способен. И ты тоже. Но мы этого никогда не узнаем. Так что будем жить той жизнью, которая у нас есть, быть теми, кто мы сейчас.
Я обдумываю его слова. Представить, что Бен или Эми сделали что-то ужасное, невозможно. А вот в себе я не так уверена.
– Но как можно знать, кто ты сейчас, если не знаешь, кем ты был?
– Я знаю, кто ты: Кайла, сумасшедшая бегунья и мой друг. – Он кладет руку мне на плечи. – Кайла – девушка с застенчивой улыбкой и лицом, на котором отражаются все ее чувства. Что еще мне нужно знать?
Смотрю в теплые, как расплавленный шоколад, глаза Бена и вижу в них вопрос: кто ты, Кайла?
– Мне нравится рисовать, – говорю я. – И у меня это хорошо получается.
– Кайла – художник. Хорошо. Что еще?
Ломаю голову, ищу ответы.
– Терпеть не могу брокколи. И люблю кошек. – Для начала кое-что есть.
Бен улыбается и обнимает меня еще крепче. Внутри у меня все переворачивается. Шестнадцать, а ее не целовали. Что-то в его глазах говорит, что это случится сейчас, когда я, в промокшей одежде и с влажными волосами, стою у всех на виду. Тори все еще между нами, но именно сейчас ни ему, ни мне нет до этого никакого дела.
В последний момент что-то заставляет меня повернуться и еще раз посмотреть на мемориал с вырезанными именами погибш