ни машин, ни крыш.
Вот и дом
посреди Москвы.
Печатают валенки
следьями пол,
и овчинный на мне кожух
груб, неуклюж.
И мне стыдно следьев моих
на зеркальном полу,
и швейцаров стыдно до слез.
Но множество мною
пройдено зал —
я, и это отринув,
иду.
И опять —
преградою на пути
не рукам,
не ногам,
а мыслям моим
и понятьям моим —
над последней ступенью в зал
мрамор стоит без одежд
в откровении белых линий —
творец ее
похитил у природы
изгибы вольные стеблей
и колыхание ветвей,
непринужденные поклоны
отягощенного цветка
на хрупкость тонкого плеча.
Я не привык так явно и открыто
смотреть на очертанья человечьи.
Но где пределы
торжествующих восхищений
пред телом моим и вашим?
И зеркало отразило
молодого поэта,
впервые идущего в Дом писателя.
Это ничего,
что лицо у поэта как степь…
Веруешь, что слова твои
высушат наговоры зла
и добро принесут стихи,
что поэмы людям, как хлеб
в голодающий день, нужны,
что ты голод насытишь их.
Если веруешь — так садись,
оставайся тут и живи!
ОСЕНЬ
Между хвойных елей
и округлых кедров
солнце прошагало на закат,
и уселось на краю земли,
и, как два
пылающих крыла,
протянуло медные березы,
в небесах себя не уронив.
РАЗДУМЬЯ
Почему это так?
На башни
на кремлевские —
гляди и гляди
и не устанешь глядеть
миг за мигом —
подряд…
Вот и цветок полевой…
Но разве цветок и башню
поставишь рядом?
И отчего это так:
ты глядишь и глядишь
и не устанешь глядеть
миг за мигом подряд
на цветок,
средь нежнейших его
лепестков,
как и в линиях башен,
обретая мысли свои,
и сердце свое,
и себя самого?
«Я сижу перед белой бумагой…»
Я сижу
перед белой бумагой
и слова из нержавеющего сплава,
словно глину,
мну в черновиках.
Свечка оплыла и поседела,
над окном звезда сгорела…
Чья-то дружба с жизнью порвалась.
1956
«Холмы лежали под снегами…»
Холмы лежали под снегами,
как будто детская рука
углем по синим небесам
цепочки изб нарисовала,
и солнце опускалось за стволы,
и лес рассеивал лучи,
ручей в снегу не замерзал
и все, как голубь, ворковал.
«Люблю тебя, моя Россия…»
Люблю тебя, моя Россия,
ты уважала пчел и мир,
мечи лишь в крайности точила,
когда незваный чужестранец
ломал подсолнухи твои.
СКАЗКА
Вы, читатель, право, не стесняйтесь,
чувствуйте себя как дома.
С вашей стороны чудесно,
что в такой метельный вечер
навестить зашли
угрюмого поэта.
Проходите и садитесь к печке.
А чтоб вой трубы
не беспокоил сердце,
я вам сказку расскажу сейчас.
Вот на нашем белом свете
жил-был Вечер с бородою,
в вязаном жилете.
Только как погаснет свет,
так встает с земли седой
одноглазый дед.
А другого глаза — нет.
Этот глаз, как медный таз,
висит на небе один —
называется луной.
Вот такой
знакомый мой!
Раз мы с Вечером вдвоем
поздно по лесу идем.
Видим — дом.
Говорит мне Вечер тихо:
— В большеглазом этом доме
все писатели живут.
Сказки леса стерегут.
Как поймают —
так и в книжку
и в обложку на задвижку!
Сказка в клетке тут как тут,
спрячут, в город увезут,
в магазине продадут.—
И мы с Вечером в печали
головами покачали.
Не сказали мы и слова —
перед нами Сказка снова
очутилась в зипуне
на зеленом пне.
Ну, так вот:
все мы трое —
Я да Сказка,
синий Вечер с бородою —
расспросили у Ворот
тайную дорогу,
к Мишке чай пить все пошли
в теплую берлогу.
Оглянулась я назад —
все писатели сидят.
К Сказке тянутся руками
и капканами стучат.
НОЧЬ НА БАШТАНЕ(Поэма)
I
Ночь как день,
посредине — баштан столом.
На зеленом столе
букет стоит
дубов могучих и лип.
И артельная чашка небес
опрокинута кверху дном,
и на самом крае ее
месяц ломтиком дыни прилип.
А вокруг — широко:
в обе стороны
руки раскинь,
закричи —
крик взметнется в выси
и повиснет в молчанье.
Ты рукой не возьмешь
ускользающий свод:
не достанешь рукой,
не стряхнешь с высоты
росу мигающих звезд.
И опять ты один —
жизнь да ты.
II
В этот тихий мерцающий чаc
посредине бахчи
расстилала луна холсты.
В этот час бы молчать,
да ударил кто-то
лопатой о ночь.
Зазвенела железом тишь,
и, шепчась, из-под ног
заструился песок.
Тень отбросив
до края земли,
виноградные лозы
огромный старик обрезал.
По его большой голове
скользили седые лучи,
белели в бороде и усах
и синели, как тучи,
в огромных глазницах,
вот он
быстро отбросил резак,
на колени, сгорбившись, встал
и из гущи зеленых жгутов
лиловую гроздь достал.
— Дидусь, ой, дидусь! —
я гляжу и дивлюсь,—
який же вы, дидусь, хитрый! —
Поднял голову дед,
а над ним стоит человек.
На макушке подсолнухом
шляпа сидит,
из-под шляпы на лоб
чуб овсяный навис,
белобрысая бровь коромыслом лежит,
и в глазах от луны
голубые огни.
Дед поднялся с колен,
поглядел и сказал:
— И щоб из тебя чертеня
шарманку зробила,
поешь, як музыка.
Кто таков?
— Я для счастья пишу
картину, дидусь,
ну, а просто —
художник я, дед.
И имя мое Иван Поледуб.
— Ишь ты, какой ежак,
а я думал, так,
за овощью влез,—
ну и конец:
запер бы я тебя…
И, пригладив чуб пятерней,
улыбаясь, сказал:
— Ну что ж,
будем знакомы,
коли пришлось:
сторож колхозный Хтодось.
— Дидусь! Где ты там?
Вечерять иди!
И старик просиял, как луч,
расправил пушистый ус.
— Слышь, Одарка зовет.
Идем!
III
Прозрачным дождем
висел виноград на стеблях.
В этот час бы молчать,
да посыпался яблочный град,
и, как яблоки, сыпался смех:
«Ой, ничь моя, ничь!»
И в ночь
из-за тучи ветвей
выходила луна.
Нет! Не луна, то Одарка,
откинув охапку листвы,
посреди тишины встала,
корзину с фруктами
наземь поставила,
запела:
«Ой, мамо, мамо,
за свою дытыну,
за свою дивчину
не журись».
— Ну, хлопец,
ишь!
IV
И арбуз, как вечернее солнце,
на коленях у деда лежал.
Дед Хтодось ножом отрезал
розовые ломти
с кристаллами инея.
Пахло луком,
продымленной кашей,
и вокруг за столом
люди, бросая большие тени,
сидели на старых пнях.
Взволнованный художник встал.
— И чем благодарить
за ужин должен я?
Где я возьму такую ночь,
чтоб угостить вас всех
таким наваристым борщом
с петрушкой, салом, чесноком
и с запахом ночных цветов,
с оркестром звонких соловьев?
Я напишу, Одарка, ваш портрет…—
Одарка голову склонила
на загорелую ладонь,
от синих глаз
очей не отводила.
V
— Послушайте, диты мои,
о старом счастье.
Вон, глядите, в долине,
будто ложкой
кто землю мял!
Ну так вот, там,
говорят старики,
преогромнейшей глубины
стояла вода
и лежало озеро
«Воловье око»
тысячи лет,
чистое, как слеза.
Да лихие пришли времена:
с турками билась моя Украина.
Золотая пушка у турка была,
золотыми ядрами пушка дралась.
И лежало в поле казачьих голов,
как на нашем баштане лежит кавунов.
И решили пушку казаки взять,
и была бы пушка в казачьих руках,
да сломалась ось в колесе,
и скатилась пушка в озерную топь,
и осталась пушка на дне сиять.
Множество лет прошло,
и я родился на свет,
вырос и парубком стал.
А кругом тьма была…
И я слеп,
и слепая родня моя,
и на тысячи верст
кругом слепота.
И ходила из уст в уста
про турецкую пушку молва,
что на дне
«Воловьего ока» лежит,
золотым мерцаньем
сердце мутит.
Каждому хотелось