Еще день или два такой ситуации, и что стало бы с Лондоном? В сумерках возникла острая необходимость спустить несколько миллионов галлонов воды, предназначенной для промывки канализации. Здесь была своя опасность, но в целом она была меньше, чем широкая эпидемия дифтерии и лихорадки. И были люди достаточно жаждущие и безрассудные, чтобы пить эту воду, не обращая внимания на последствия. Ист-Энд с характерным для него безрассудством исчерпал свои запасы в начале дня, и люди с дикими глазами носились по улицам с криками, требуя больше воды.
Время от времени полиция устраивала облавы и разгоняла эти опасные отряды. Один известный демократический агитатор прошел с толпой по Вестминстерскому мосту и устроил жестокую агитацию своим последователям в Палас-Ярде. Полиция была застигнута врасплох. Грузный краснолицый демагог оглядел бурлящее море угрюмых лиц и указал на свет в часовой башне. Он начал изрекать пенистые речи представителей своего племени.
Разумеется, во всем виноват руководящий орган. На континенте они управляли делами гораздо лучше.
– Если бы вы были мужчинами, – кричал он, – вы бы вытащили их оттуда. Вы бы заставили их прийти и работать, как все мы. Что говорит сегодня "Знамя"? Ваши надутые правители в полном порядке; они ни в чем не нуждаются. Сейчас у них полно воды, за которую вы готовы продать свои души.
– Если вы поведете, мы пойдем за вами, – хрипло сказал чей-то голос.
Оратор настороженно огляделся по сторонам. Не было видно ни одного полицейского шлема, ничего, кроме пяти или шести сотен отчаявшихся людей, готовых на все.
– Тогда идемте, – крикнул он. – Сегодня ночью мы войдем в историю.
Он направился к Палате представителей, за ним следовала орущая толпа. Немногочисленных полицейских, находившихся в здании, швыряло то туда, то сюда, как сухие листья во время наводнения; спокойный церемониал вестибюля был нарушен, в палату вбежал белобрысый депутат и заявил, что в Лондоне беспорядки и что здесь собралась толпа отчаянных, желающих разрушить самую прародительницу парламентов.
Шли бесконечные дебаты по какому-то совершенно бессмысленному вопросу, спикер устало кивал под тяжестью своей мантии и парика, зеленые скамьи были усеяны членами, все они были совершенно измучены удушающей жарой. Около полуночи должно было состояться большое заседание, так что курительная комната, бары и террасы были полны членов парламента.
Спикер резко поднял голову. Жгучий упрек был на кончике его языка. Он не успел произнести ни слова, как, словно по волшебству, зеленые скамьи заполонила толпа. Она заполнила зал, вопя и крича. Спикер напрасно старался, чтобы его голос был услышан над этим гвалтом.
На столе перед ним стояли стакан с водой и бутылка. Один из злоумышленников, более дерзкий, чем остальные, выхватил стакан и опорожнил его. За этим дерзким поступком последовал громкий рев аплодисментов. Пока толпа была довольно добродушна, хотя неизвестно, каким будет ее настроение в скором времени.
– Это все этот проклятый Баннер, – простонал один член правительства другому. – Они пришли за нашими личными запасами. Не может ли кто-нибудь из вас добраться до телефона и позвонить в Скотланд-Ярд?
Тем временем толпа была склонна к активным действиям. Они бросились к столу, оттеснив спикера за кресло, опрокинули стол и разбросали книги и бумаги во все стороны. Иностранный контингент в этой компании начал петь "Марсельезу" в задорных тонах. Боевой дух этой песни разжег кровь остальных.
– Мы теряем здесь время, – кричал кто-то. – Здесь есть бары и столовые. Когда мы входили, я слышал звон бокалов. Сюда!
Толпа отпрянула назад, словно одним движением можно было управлять всеми. В реве все еще звучали нотки смеха, и все могло бы быть хорошо, если бы не появление небольшого, но решительного отряда полиции. Они яростно набросились на толпу, и в мгновение ока фарс сменился трагедией.
За меньшее время, чем требуется для рассказа, полицейские были отброшены назад, один или два из них были тяжело ранены, в то время как передовая часть посетителей не пострадала. Зал заседаний превратился в руины, снаружи в вестибюле повсюду была разбросана сломанная мебель.
Затем людской поток хлынул в бары и столовые. Несколько испуганных слуг и официантов все еще оставались на своих местах. Вид расставленных стаканов и бутылок с водой, казалось, приводил толпу в бешенство. Они потребовали включить все краны, арматура была вырвана с корнем под шквал аплодисментов, и вскоре полы залило стихией, которую весь Лондон жаждал увидеть снаружи.
Комнаты были усеяны битым стеклом и фарфором, полы были влажными и мокрыми от вылитой воды. Тут и там люди лакомились награбленной едой. Такого еще никогда не видели ни в одном парламенте. Несколько отважных депутатов, тщетно пытавшихся остановить этот хаос, недоумевали, где же полиция.
Но они приближались. И они появились – две сотни человек, стойких, суровых и дисциплинированных, и перед ними бунтовщики бежали, как мякина перед ветром. Еще пять минут, и здание было очищено. Но ущерб был велик.
Снаружи собралась плотная масса людей, привлеченных новостями о беспорядках. Они не были настроены встать на сторону закона и порядка, и с большим трудом удалось благополучно увести главарей недавней драки. Тонкий высокий голос далеко в глубине толпы выкрикнул что-то, что, казалось, сразу привлекло внимание. До Дворцового двора донесся угрюмый ропот. Разнузданные крики толпы прекратились как по волшебству.
– Что они говорят? – спросил один из ирландцев.
– Я не могу точно уловить, – сказал другой депутат, – но что-то о воде на Трафальгарской площади. Не удивлюсь, если…
На мгновение рев раздался снова. На этот раз в нем прозвучала нотка страха. Шум голосов перекрикивал один другой. Постепенно из него можно было что-то разобрать.
– Ей-богу, все так, как я и боялся, – сказал ирландец. – Источник под фонтаном на Трафальгарской площади дал течь. Это общественное бедствие. Видите, они все ушли. Сегодня вечером больше не будет никаких беспорядков.
Огромная толпа таяла с удивительной быстротой. Каждый хотел убедиться в этом новом бедствии лично. Толпа устремилась к площади, как будто жизнь и смерть висели на волоске. Если бы судьба распорядилась так, они не смогли бы сражаться или бороться более упорно. В жаре и борьбе многие падали по дороге, но никто не обращал на них внимания.
Прохладный фонтан больше не журчал. Люди, пришедшие издалека с сосудами для драгоценной жидкости, со страстью бросали их на землю и громко произносили проклятия. Бедствие было так велико, оно казалось таким ошеломляющим, что на некоторое время жестокое настроение толпы удалось сдержать. Воспользовавшись этим, полиция разгоняла толпу то тут, то там, пока не восстановилась сравнительная спокойствие. Доктор Лонгдейл, возвращаясь домой, остановился, чтобы созерцать эту сцену.
– Блюхер или ночь, – пробормотал он, – Дарбишир или утро, скорее. Я бы пожертвовал своей практикой, чтобы перекинуться парой слов с Дарбиширом. Я просто позвоню в больницу Чаринг-Кросс и узнаю, как он.
К этому времени на Стрэнде было сравнительно тихо. Четыре или пять крепких констеблей стояли на ступеньках больницы для охраны, так как там не было недостатка в воде. Навстречу торопливо вышел хирург.
– Я очень рад вас видеть, – сказал он. – Я как раз собирался послать за вами. Доктор Дарби…
– Боже правый, вы же не хотите сказать, что ему хуже!
– Напротив, гораздо лучше! На самом деле, он вполне в здравом уме, и он не хочет даже думать о сне, пока не увидится с вами.
V
Если знойная жара, повисшая над Лондоном, в какой-то мере усиливала ужас этого часа, то в какой-то мере она не была лишена благотворного влияния с другой стороны. Под таким небом и при барометре где-то на девяностой отметке беспорядки не могли продолжаться долго.
С рассветом в Лондоне снова стало сравнительно тихо. Возможно, это был не более чем крепкий сон изнеможения и унылого отчаяния, возможно, с наступлением дня пламя вспыхнет вновь. В Ист-Энде шла постоянная борьба, борьба между трудолюбивыми и предусмотрительными и теми, кто полагался на удачу или силу крепкой руки.
День снова наступал, обещая очередную серию жарких часов. Поначалу не было никаких признаков беззакония, только нетерпеливый толкающийся поток людей, стремящихся к районам, где можно было получить воду. Это были люди, которые предпочитали добывать воду самостоятельно, а не ждать, пока к ним приедут телеги или цистерны.
Естественно, пресса была полна хороших советов. Тысячи корреспондентов бросились в печать со множеством нелепых предложений по избавлению от трудностей. Среди этих гениальных изобретений было одно, которое сразу же привлекло всеобщее внимание. Корреспондент указал, что кроме воды есть и другие средства для утоления жажды. В Лондоне сотни тонн фруктов, они ежедневно прибывают из провинций целыми поездами, иностранные суда доставляют грузы на Темзу и Мерсей. Пусть правительство вывалит все это в Лондон и раздаст бесплатно систематическим образом.
Это письмо появилось в трех популярных газетах. Об этом говорили от одного конца Лондона до другого. Его обсуждали в Уайтчепле и бурно дебатировали в клубах Вест-Энда.
Мгновенно во всем мегаполисе возникла дикая жажда фруктов. В некоторых магазинах фрукты раскупались по необыкновенным ценам. Виноград, обычно продававшийся по шиллингу или двум за фунт, теперь стоил в двадцать раз дороже. Торговец в Стрэнде с охапкой апельсинов внезапно оказался довольно богатым человеком. Ближе к полудню перед большими фруктовыми лавками стали собираться толпы, а в районе Ковент-Гардена движение стало невозможным.
Цены взлетели так высоко, словно фрукты вдруг разом вымерли, как дронт.
Тем не менее, товар поступал в ответ на срочные телеграммы. Создавалось впечатление, что торговцы решили нажиться на общественном положении. Как молния, новость о происходящем пронеслась над Лондоном, и постепенно подходы к Ковент-Гардену заполнились людьми.