По истечении пяти минут занавес снова опустился. Паникующий карманник с испуганным проклятием снова прижался к земле.
Но Лондон уже не был охвачен тревогой. Мимолетный взгляд увидел аэрофан, и более осведомленные люди поняли, что происходит. Вскоре последовал еще один взрыв, разорвавший занавес над Хэмпстедом; в течение следующих двух часов взрывы продолжались с небольшими интервалами. Каждый раз, когда наступало облегчение, раздавались бурные возгласы.
Вскоре показался небольшой просвет. То и дело человек мог видеть свои руки перед лицом. Над туманными берегами собралась туча, аэрофан был покрыт сверкающим туманом. За час до этого над головой было совершенно ясно. Затем начался серьезный дождь. Непрерывные взрывы вызвали и обрушили дождь, как это делала тяжелая артиллерия во времена англо-бурской войны.
Дождь лился проливным потоком, который вымочил обитателей аэрофана до нитки. Но они, похоже, не возражали. В их жилах все еще бурлил свежий приятный воздух, они работали над своими бомбами, пока не израсходовали последнюю унцию взрывчатки.
А над Лондоном шел дождь. Везде, где в завесе появлялась дыра, шел дождь – черный, густой, как чернила, и такой же безобразный. Весь город надел траурный костюм.
– Облако уходит! – воскликнул Элдред. – Я вижу вершину собора Святого Павла.
Несомненно, крест, как показалось, поднялся в небо. Кусочек за кусочком и дюйм за дюймом медленно разворачивалась панорама Лондона. Несмотря на наводнение, которое с каждым мгновением становилось все чище и чище, улицы были заполнены людьми, заворожено глядящими на аэрофан.
Их возгласы поднимались вверх. Это была их благодарность за дальновидность и научные знания, которые оказались спасением для Лондона. На самом деле, взрывчатка была лишь косвенным средством спасения бесчисленных жизней. Настоящим спасением стало создание проливного дождя. Он сгустил туман и обрушил его на землю в потоке воды с копотью. Это был тяжелый, пасмурный, мрачный день, на который Лондон всегда имеет право роптать, но сейчас никто не жаловался. Благословенный дневной свет вернулся, можно было снова наполнить легкие чем-то вроде чистого воздуха и осознать простое наслаждение жизнью.
Никто не обращал внимания на дождь, никого ни на йоту не волновало осознание того, что он чуть хуже и чуть грязнее самого немытого дворника на свете. Какая разница, когда все одинаковы? Глядя вниз, троица в аэрофане могла видеть, как Лондон сходит с ума, как люди в сером одеянии скачут под дождем, словно школьники при первом снегопаде.
– Нам лучше спуститься, – сказал Гримферн. – Иначе нас ждет бурная овация, а лично я предпочел бы позавтракать. В такой штиль нам не составит труда благополучно добраться до Риджентс-парка.
Клапан был открыт, и огромный аппарат опустился, как порхающая птица. Они увидели суету на улицах, они услышали топот ног. В конце концов, они оказались в толпе, похожей на вопящую толпу обезумевших готтентотов.
VI
Аэрофан снова был надежно размещен, орущая толпа ушла. Лондон был занят одним из своих редкостных безумных праздников. Проливной дождь не имел ни малейшего значения – разве дождь не оказался спасением великого города? Какое значение имело то, что улицы были черными, а люди еще чернее? Опасность была предотвращена.
– Сейчас мы выйдем и осмотримся, – сказал Гримферн. – А пока завтракайте. Подобное никогда не должно повториться, Хакнесс.
Хакнесс искренне на это надеялся. Синтия Гримферн вышла им навстречу. Обильное применение мыла и воды сделало ее милой и красивой, но долго сохранять чистоту было невозможно. Повсюду виднелись последствия тумана.
– Как хорошо, что я снова могу видеть и дышать, – сказала она. – Вчера вечером каждый миг мне казалось, что я задохнусь. А сегодня я словно внезапно попала в рай.
– Рай из копоти, – проворчал Гримферн.
Синтия безнадежно рассмеялась.
– Это ужасно, – сказала она. – Я не стелила скатерть, это бесполезно. Но сам стол чистый, а это уже кое-что. Не думаю, что Лондон когда-нибудь снова будет идеально чистым.
Вонь все еще стояла над огромным городом, ее запах висел в воздухе. К часу дня дождь прекратился, и небо прояснилось. Удивленное солнце смотрело вниз на странные вещи. Деревья в Риджентс-парке имели какую-то странную густоту, они были черными, как будто их покрасили. Тротуары были засалены и опасны для спешащих пешеходов.
Еще можно было наблюдать некоторое ликование, но черное меланхоличное запустение должно было угнетать самый буйный дух. В течение последних трех дней все было погружено в штиль.
В густонаселенных районах смертность среди маленьких детей была тревожно высокой. Те, кто был склонен к заболеваниям легких, горла или груди, дохли как мухи до первого дуновения мороза. В вечерних газетах, выходивших, как обычно, с небольшим опозданием, можно было найти немало жутких историй. Это была жатва страшилок для журналистов, и они не упустили свой шанс. Они учуяли мрачный запах и безошибочно отследили его.
В Ист-Энде умерло более двух тысяч детей, не говоря уже о пожилых людях. У совсем маленьких младенцев не было ни единого шанса.
Лорд-мэр незамедлительно организовал фонд Мэншн-Хаус. В скором времени там будет работа и свободные места. Тем временем тысячи и тысячи машин простаивали, пока их не начали чистить, вся лондонская торговля была дезорганизована.
Река и доки несли ужасающие потери. Десятки рабочих и моряков, застигнутые врасплох внезапным бедствием, свалились в воду и больше их никто не видел. Перекрытие железных дорог и других коммуникаций, которые приносили Лондону хлеб насущный, привело к временной, но не менее болезненной нехватке провизии.
– Плачевное положение вещей, – угрюмо сказал Гримферн, когда вечером они возвращались в Риджентс-парк. Поймать кэб было невозможно по той простой причине, что в Лондоне не было ни одного пригодного для использования кэба. – Но я не понимаю, как мы можем улучшить ситуацию. Мы можем разогнать туманы, но не раньше, чем они нанесут ужасный ущерб.
– Есть простой выход из затруднительного положения, – тихо сказал Элдред. Остальные с нетерпением повернулись, чтобы выслушать его. Как правило, Элдред не говорил, пока не обдумает все до конца.
– Отмените любые виды огня на всей территории Метрополии, – сказал он. – Со временем это придется сделать. Весь Лондон должен отапливаться, готовить пищу и приводить в движение все свои машины с помощью электричества. Тогда это будет один из самых здоровых городов во Вселенной. Все будет делаться на электричестве. Никаких тысяч труб, изрыгающих черный ядовитый дым, только ясная, чистая атмосфера. В таких городах, как Брайтон, где местные власти всерьез занялись этим вопросом, электроэнергия стоит вдвое дешевле газа.
– Если бы только Лондон объединился, это было бы дешевле. Ни грязи, ни пыли, ни запаха, ни дыма! Великолепная система в Брайтоне никогда ничего не стоила плательщикам, более того, значительная часть прибыли пошла на облегчение бремени местных жителей. Возможно, это ужасное бедствие заставит Лондон осознать свою опасность, но я сомневаюсь в этом.
Элдред удрученно покачал головой, глядя на темный хаос парка. Возможно, он думал о погибших, которых унесла эта катастрофа. Остальные печально последовали за ним, и Гримферн, направляясь к своему дому, хлопнул дверью в темноту ночи.
Смертельная пыль
История о великой чуме двадцатого века
Колокольчик входной двери нетерпеливо звякнул; очевидно, кто-то торопился. Алан Хьюберт, известный врачь, отозвался на звонок сам, учитывая, что время было за полночь. В холл вплыла высокая, изящная фигура женщины в вечернем платье. Бриллианты в ее волосах мерцали и дрожали, лицо было полно ужаса.
– Вы доктор Хьюберт, – пролепетала она. – Я миссис Филлингхэм, жена художника, как вы знаете. Вы не могли бы немедленно пойти со мной? Мой муж… Я ужинала. В студии… О, пожалуйста, пойдемте!
Хьюберт не задавал лишних вопросов. Он хорошо знал Филлингема, великого портретиста, не только по репутации, но и по внешности, поскольку дом и студия Филлингема находились неподалеку. В районе Девоншир-парка – этого симпатичного пригорода, который стал одним из достижений искусства строителя и садовника, – было много художников. Десять лет назад это было не более чем болото, а сегодня люди с удовлетворением говорили о том, что живут в Девоншир-парке.
Хьюберт прошел по дорожке мимо подстриженных газонов, держа миссис Филлингем под руку, и вошел в парадную дверь. Миссис Филлингем указала на дверь справа. Она была слишком измотана, чтобы говорить. Повсюду мерцал полумрак: на старом дубе и доспехах, на большом портрете военного, стоявшем на мольберте. На сидящей фигуре была великолепная иностранная военная форма.
Хьюберт уловил все это в стремительном мысленном восприятии. Но наибольший интерес для него представляла человеческая фигура, лежащая на спине перед камином. Чисто выбритое, чувственное лицо художника имело жуткий, багрово-черный оттенок, в горле была большая опухоль.
– Он… он не умер? – спросила миссис Филлингхэм ледяным шепотом.
Хьюберт смог успокоить растерянную жену на этот счет. Филлингхэм еще дышал. Хьюберт снял абажур с лампы для чтения и держал электрическую лампочку на конце длинного гибкого стержня над ртом страдальца, стараясь направить поток света на заднюю стенку горла.
– Дифтерия! – воскликнул он. – Это тип Лейбла, если я сильно не ошибаюсь. Некоторые авторитеты склонны насмехаться над открытием доктора Лейбла. Я был его ассистентом в течение четырех лет и знаю лучше. К счастью, я знаю, каким было лечение – в двух случаях оно было успешным.
Он поспешил из дома и вернулся через несколько минут, тяжело дыша. В руках у него были какие-то странного вида инструменты, похожие на иглы. Он вынул электрическую лампу из розетки и вставил вместо нее вилку на гибком проводе. Затем он без церемоний освободил стол и водрузил на него своего пациента.