– Да что нехорошего-то?
Маша не ответила. Они с подругой не понимали друг друга.
Впрочем, сейчас Машу гораздо больше занимало, что они с Павлом плохо понимают друг друга.
Желание рассказать про Колю у Киры пропало начисто.
Маша еще недолго посидела у подруги и простилась.
К вечеру подул холодный ветер, поднял пыль с тротуара, швырнул Маше в глаза. Теплые дни кончались.
Она садилась в машину, когда позвонила тетя. Ленин голос звучал устало, но у Маши были свои проблемы, и ей было не до тети.
Поговорили о том, кто завтра польет цветы, потом помолчали. Маша повертела головой, Лена мешала ей отъехать от Кириного дома.
– Когда тебе на работу? – спросила тетка.
– В следующий понедельник.
– Вам с Пашей нужно обязательно поехать отдохнуть.
– Съездим. Возьму за свой счет и съездим.
Стоявшая впереди «Шкода» покрутилась, уехала. Маша прижала телефон плечом и тоже тронулась с места.
– Ты знаешь, – опять немного помолчав, сказала Лена, – я поняла, что самое страшное в жизни. Самое страшное – это остаться одной.
– Но ты не одна, – возразила Маша. – Я тебя очень люблю, и мама любит.
– Я знаю, Машенька. Я не об этом, ты же понимаешь.
Маша понимала. Ей тоже было страшно остаться одной.
Когда-то она читала, что это типичный женский комплекс. Комплекс идет из глубины веков, когда женщина просто не могла выжить без мужчины.
Наконец тетя простилась. Маша включила радио, послушала про скандал в Питере, связанный с установкой памятной доски Маннергейму. Маше до Маннергейма и до доски не было никакого дела. Правда, у нее была старая тетка, пережившая блокаду, и тетке установка доски едва ли понравилась бы. Впрочем, тетки давно нет в живых, Маша ее даже ни разу не видела.
Потом сообщили курс доллара и цены на нефть, что интересовало Машу еще меньше Маннергейма, и назавтра пообещали похолодание. Радио отвлекало от дороги, и Маша его выключила.
– Ты дома? – удивилась она, отперев дверь в квартиру.
– Приехал минут пять назад, – обнял ее Павел. – Совещание в департаменте было, ну а потом ехать на работу никакого смысла.
Под его руками было уютно и спокойно. Он очень любит Машу, и она никогда не должна в этом сомневаться.
Только ложась спать, Маша все-таки спросила:
– Паш, может быть, позвоним Варе?
У Нинули была еще одна особенность, она никогда не сообщала обездоленным, что лишила их своей милости.
– Послушай. – Вопрос Павлу не понравился. Он даже отодвинулся от Маши, положив руки под голову. – Ну конечно, я не оставлю Варю ни с чем. И Сережку не оставлю. Но для всех будет лучше, если имущество перейдет ко мне. Я хотя бы его не разбазарю. У Сергея через полгода снова не будет ничего, неужели ты не понимаешь?
Маша понимала и даже была уверена, что именно так и произойдет. Но… Сережа взрослый человек и никого не просил быть его опекуном.
– Квартиры будем сдавать и делить деньги на троих, – объяснял муж. – И в деревню Варька всегда может приезжать с ребенком, не выгоним же мы ее.
Конечно, они не выгонят Варю. Они просто сделают ее бедной родственницей, приживалкой, как в романах русских дореволюционных классиков.
– И вообще, Нинуля еще нас может пережить, – заключил Павел, повернулся и снова обнял Машу.
И опять ей стало тепло и спокойно под его руками. Это было главное, и только это имело значение.
6 сентября, вторник
С самого утра, едва Анатолий Михайлович вошел в кабинет, раздался неприятный звонок. Звонил давний приятель, и сначала Анатолий Михайлович звонку обрадовался, насколько вообще мог радоваться в его теперешней ситуации. Когда-то они с приятелем любили изредка попить пивка и водочки, поспорить о политике и разойтись, довольные друг другом и собственной жизнью.
На этот раз друг встретиться не предложил, а озабоченно попросил устроить некоего молодого человека на перспективное место.
– Парень отлично окончил институт. Ему бы теперь поработать, опыта набраться. Ну, ты понимаешь.
Анатолий Михайлович понимал. В последние годы многое изменилось в нашей промышленности, и изменилось не в лучшую сторону. Если еще лет десять назад на руководящие должности всех звеньев выдвигались действительно хорошие специалисты, то теперь тепленькие места массово занимали родственники и друзья тех, кому удалось подняться повыше по иерархической лестнице. Это не сулило ничего хорошего ни стране в целом, ни отрасли в частности, все это понимали, и все были бессильны.
– Попробую, – пообещал Анатолий Михайлович, прикидывая, кому теперь нужно позвонить насчет молодого специалиста с большими претензиями.
Тут же раздался еще один звонок, и Анатолий Михайлович погрузился в привычную суету рабочего дня.
День прошел быстро, как раньше, когда ему в страшном сне не мог присниться моток хозяйственной веревки. Анатолий Михайлович этому слабо удивился. Ему казалось, что после случившегося его должны мучить постоянные угрызения совести, а мучила его только неизвестность. Еще мучила жажда, он достал из холодильника поллитровую бутылку минералки, медленно выпил, бросил бутылку в мусорную корзину и запер кабинет.
На улице заметно похолодало. Злой порывистый ветер дул прямо в глаза, продувал легкий пиджак насквозь, и до метро Анатолий Михайлович дошел быстро, обгоняя прохожих.
На этот раз все говорило о том, что в «Фермерских продуктах» о смерти молодой продавщицы известно. Глаза у пожилой женщины за прилавком были заплаканы, она переговаривалась со старушкой-покупательницей и шмыгала носом, подавая старушке хлеб. За бабкой стояли еще два человека, и Анатолий Михайлович шагнул опять на улицу. В магазин лучше наведаться вечером, когда покупателей совсем не будет.
– Катя! – крикнул он, отперев дверь в квартиру. Дома было тихо, и он испугался.
– Да, Толенька. – Жена появилась из бывшей комнаты дочери, улыбнулась, легко прижалась к нему, отпустила. В комнату дочери они почти не заходили. Комната как будто ждала Алю, которая вот-вот должна была вернуться.
Он посмотрел в ласковые глаза, поцеловал жену и неожиданно заметил, что она постарела. Катя уделяла много времени своей внешности и всегда выглядела очень молодо, намного моложе своих лет.
– Ужинать будешь?
– Давай.
Анатолий Михайлович умылся, переоделся, сел за стол. Жена быстро поставила перед ним закуски, подала его любимую еду – мясо с картошкой. Они почти не разговаривают в последние дни, с равнодушным удивлением отметил Анатолий Михайлович.
Раньше жена постоянно щебетала, что-то рассказывала, а чаще на кого-нибудь жаловалась. Жаловалась не для того, чтобы он немедленно принял меры, а просто чтобы показать, как она устала и измучена. «У соседей наверху целый день сверлили, – говорила она между делом и вздыхала. – Я думала, с ума сойду». Анатолий Михайлович жене сочувствовал. На словах сочувствовал, на самом деле до ее времяпрепровождения ему особого дела не было.
В первые годы ее жалобы забавляли, потом надоели, но и раздражения не вызывали. Это было частью его жизни, а свою жизнь Анатолий Михайлович считал вполне удавшейся.
Он поужинал, повалялся с планшетом на диване, посмотрел на часы, засобирался.
– Катя! Я пройдусь немного.
– Конечно, Толя.
У дверей он задержался. Очень хотелось спросить, куда жена выходила позавчера вслед за ним. Он не спросил и потом долго об этом жалел. Впрочем, изменить что-то едва ли было возможно.
В магазин он вошел за семь минут до закрытия. Пожилая продавщица понуро сидела за прилавком, глаза у нее по-прежнему были красными.
– Хлеб остался еще? – улыбнулся он и тут же участливо спросил: – Что-то случилось?
– Случилось. – Женщина заплакала по-настоящему. – Танюшку убили.
– Родственница ваша? – У него хорошо получалось сочувствие. Женщина поднялась, наклонилась к нему через прилавок. Черная подводка вокруг глаз расплылась и почти стерлась, и смотреть на нее Анатолию Михайловичу было неприятно.
– Не родственница… Работала тут у нас. Мы с ней через два дня менялись. А тут я в деревню к родне ездила, так она всю неделю работала.
– Девушка-продавщица! – ахнул он. – Господи, я же ее только пару дней назад видел!
– В лесу нашли… Убитую…
В лесу ее найти не могли, ее нашли в городском парке. Анатолий Михайлович замер. Вот на таких мелочах полиция и ловит преступников. Женщина говорила, он делал вид, что ужасается. Отныне, кто бы его ни спросил, он знает, что девушку убили в лесу. Наверное, где-то в Подмосковье. Ему сказала об этом пожилая продавщица.
Хлеба в магазине уже не оказалось, и домой он вернулся с пустыми руками. Давно пора было ложиться, но он упорно искал веревку и опять не нашел.
7 сентября, среда
Желание подтвердить, что мальчик – ее родной племянник, сидело в голове прочно. Кира не была совсем безмозглой и совсем бессовестной не была и, конечно, понимала, что грубо лезть в чужую семью нельзя. Она этого и не собиралась делать. Сейчас ей просто хотелось знать все точно.
Еще очень хотелось взять мальчишку на руки, покачать на коленях, обнять. Детей на коленях Кира не держала никогда. Самой близкой подругой была Маша, но у Маши детей не было, а все остальные, кто ее окружал, были совсем чужими. Марина иногда приводила сынишку, Кира сажала его за компьютер и скачивала ему игры, но на колени не брала. В голову не приходило.
Вчера на работе она, выбрав удобный момент, позвонила соседу Ивану Яковлевичу и попросила телефон его племянника. Того самого, который собирался провести генетическую экспертизу для Дениса.
– Зачем тебе? – полюбопытствовал сосед.
– Надо, – отрезала Кира.
Сосед помолчал, вздохнул.
– Сказать не хочешь?
– Не хочу.
Иван Яковлевич опять вздохнул и продиктовал билайновский номер.
– Зашла бы в гости как-нибудь, – посетовал напоследок.
– Обязательно, – пообещала Кира. – Перееду в родительский дом и буду к вам каждый день заходить. Еще надоем.