Наиболее существенный момент в этих переговорах с Седовым — это вопрос относительно наметки состава правительства. Седов также передал директивы Троцкого по организации террора. В 1933 же году были директивы и указания в отношении вредительства в области внешней торговли. Поскольку Седов сообщил об имеющемся у Троцкого соглашении с соответствующими германскими кругами, вопрос вредительства имел с этой точки зрения очень существенное значение для Троцкого, для поддержания и его авторитета, и поддержания соглашения. Основные линии вредительства шли в направлении возможной помощи в области внешней торговли интересам Германии и Японии. Затем был поставлен вопрос, и он несколько раз и очень настойчиво ставился со стороны Троцкого и Седова, — вопрос о финансировании через каналы внешней торговли троцкистского движения.
Вышинский. Как тогда ставился вопрос о войне?
Розенгольц. В отношении войны линия у Троцкого была на поражение.
Вышинский. Предполагалось, что будет война? Когда?
Розенгольц. В 1935 и 1936 годах.
Вышинский. Значит, тогда Троцкий предполагал, что война должна возникнуть в 1935, 1936 годах, и в этой связи...
Розенгольц. Стоял вопрос о перевороте. Причем здесь произошло изменение в установках, потому что сначала шел вопрос о желательности и необходимости осуществления военного переворота применительно к срокам возможного начала войны. А потом, ввиду выяснившейся оттяжки войны, стал вопрос о том, что желательно ускорить переворот, не дожидаясь военных событий. Это было уже в 1937 году.
Вышинский. Вы не припоминаете, как вообще Рыков относился к оттяжке сроков контрреволюционного выступления Тухачевского?
Розенгольц. Он относился к оттяжке сроков выступления очень нежелательно.
Вышинский. Нервничал?
Розенгольц. У Рыкова и других было опасение, что оттяжка может вызвать целый ряд провалов.
Вышинский. Говорил ли вам Рыков, что Тухачевский обещает выступить, а не выступает?
Розенгольц. Да.
Вышинский. А кто еще говорил?
Розенгольц. Об этом говорил и Крестинский, и Седов передавал мнение Троцкого.
Вышинский. Подсудимый Крестинский, скажите, в 1936 году вы говорили Розенгольцу о том, что Тухачевский медлит с контрреволюционным выступлением?
Крестинский. Да. В конце 1936 года вопрос был поставлен одновременно и Троцким за границей в письме Рыкову, и Тухачевским самим о том, чтобы ускорить переворот и чтобы этого не увязывать с началом войны.
Вышинский. Значит, Тухачевский торопил?
Крестинский. В конце 1936 года Тухачевский стал торопить.
Вышинский. А вы в это время торопили его?
Крестинский. Я с ним согласился.
Вышинский. Торопили или нет?
Крестинский. Я не торопил, но соглашался.
Вышинский. Значит, вы считали, что надо ускорить контрреволюционное выступление, то есть поторопиться. Если держались такой точки зрения, значит, торопили?
Крестинский. Да, но в более поздний период.
Вышинский (к Розенгольцу). Как вы реагировали на арест Пятакова в этом плане?
Розенгольц. Уже после суда над Пятаковым пришло письмо от Троцкого, в котором ставился вопрос о необходимости максимального форсирования военного переворота Тухачевским. В связи с этим было совещание у меня на квартире.
Вышинский. А что это за письмо было, нельзя ли подробнее узнать?
Розенгольц. Там Троцким ставилось несколько вопросов. Прежде всего указывалось, что если будут медлить, то произойдет то, что по частям будут разгромлены все контрреволюционные силы. Поэтому, поскольку уже значительный разгром кадров произведен, необходимо ряд возможных акций максимально ускорить.
Вышинский. Например?
Розенгольц. В ответ на приговор суда о расстреле Пятакова ставился вопрос об организации террористических актов в отношении руководителей партии и правительства и вопрос в отношении максимального форсирования военного переворота.
Вышинский. Не припоминаете ли вы, что в этом письме Троцкий давал оценку поведения на суде Пятакова, сознавшегося в своих преступлениях?
Розенгольц. Я точно не припоминаю этого момента.
Вышинский. Обвиняемый Крестинский, вы не припоминаете, что Троцкий писал в этом письме?
Крестинский. В этом письме было негодование Троцкого по поводу поведения Пятакова. Было предложение о том, чтобы в дальнейшем, если такой случай будет, — так себя не вести.
Вышинский. А как себя вести?
Крестинский. Не признавать свою вину.
Вышинский. Может быть, ваше поведение на суде два дня тому назад тоже было продиктовано вот этой директивой?
Крестинский. Нет.
Вышинский. Но эту директиву Троцкого вы помнили?
Крестинский. Помнил.
Вышинский. Подсудимый Розенгольц, продолжайте.
Розенгольц. Момент, на котором я остановился, — это совещание, которое было с Тухачевским.
Вышинский. Где было это совещание?
Розенгольц. У меня на квартире.
Вышинский. У вас было на квартире совещание, с кем?
Розенгольц. С Тухачевским и с Крестинским. Это было в конце марта 1937 года. На этом совещании Тухачевский сообщил, что он твердо рассчитывает на возможность переворота, и указывал срок, полагая, что до 15-го мая, в первой половине мая ему удастся этот военный переворот осуществить.
Вышинский. В чем заключался план этого контрреволюционного выступления?
Розенгольц. Тут у Тухачевского был ряд вариантов. Один из вариантов, на который он наиболее сильно рассчитывал, это возможность для группы военных, его сторонников, собраться у него на квартире, под каким-нибудь предлогом проникнуть в Кремль, захватить кремлевскую телефонную станцию и убить руководителей партии и правительства.
Вышинский (к Крестинскому). Вы подтверждаете это?
Крестинский. Да, подтверждаю. Совещание это было у Розенгольца.
Розенгольц. Мы с Крестинским обсуждали вопрос о возможном террористическом акте в отношении Председателя Совнаркома Молотова.
Вышинский. Обвиняемый Крестинский, обсуждали вы вопрос о террористическом акте против Вячеслава Михайловича Молотова?
Крестинский. Мы обсуждали с ним вопрос иначе — в более широком разрезе...
Вышинский. Этот вопрос стоял у вас?
Крестинский. Мы с ним говорили вообще о необходимости восстановить террористическую деятельность троцкистов, прервавшуюся после смерти Пятакова, и на эту тему мы говорили с Розенгольцем и Гамарником, говорили о необходимости террористических актов против руководителей партии и правительства.
Вышинский. Против кого именно?
Крестинский. Имелись в виду Сталин, Молотов и Каганович, но специально террористического акта в отношении Молотова в деталях мы не обсуждали.
Вышинский. Меня не интересуют детали. Был у вас разговор о подготовлявшемся террористическом акте против товарища Молотова?
Крестинский. Не о подготовлявшемся, а о необходимости подготовить.
Вышинский. Итак, вы говорили о необходимости подготовить террористический акт для того, чтобы его совершить?
Крестинский. Да, конечно.
Вышинский. Правильно ли, что вы систематически торопили с переворотом Тухачевского?
Крестинский. Начиная с ноября 1936 года, я был решительным сторонником максимального ускорения этого переворота. Торопить Тухачевского не приходилось, ибо у него было такое же настроение, и он сам поставил перед нами — перед правыми, передо мной, Розенгольцем и Рудзутаком — этот вопрос. Наши настроения в вопросе о перевороте совпадали.
Вышинский (Розенгольцу). Что вы скажете о ваших встречах с Гамарником?
Розенгольц. Я подтверждаю те показания, которые я давал на предварительном следствии.
Вышинский. Какие именно?
Розенгольц. Относительно Гамарника основным моментом является то, что Гамарник сообщил о своем предположении, по-видимому согласованном с Тухачевским, о возможности захвата здания Наркомвнудела во время военного переворота. Причем Гамарник предполагал, что это нападение осуществится какой-нибудь войсковой частью непосредственно под его руководством, полагая, что он в достаточной мере пользуется партийным, политическим авторитетом в войсковых частях. Он рассчитывал, что в этом деле ему должны помочь некоторые из командиров, особенно лихих. Помню, что он назвал фамилию Горбачева.
Вышинский. Значит, кроме того, что Тухачевский вас посвящал в план своего преступного заговора, вас также посвящал в этот план и Гамарник?
Розенгольц. Да.
Вышинский. Продолжайте.
Розенгольц. Преступно была использована внешняя торговля в отношении расхищения средств для финансирования троцкистского движения. Назову два наиболее крупных примера. Первое — это операции, которые осуществлял Краевский, в размере до 300 тысяч долларов, которые были переданы троцкистской организации или Троцкому непосредственно.
Вышинский. В распоряжение Троцкого?
Розенгольц. Да.
Вышинский. Краевским?
Розенгольц. Да.
Вышинский. По вашему поручению?
Розенгольц. Да. Осуществлялось это через соответствующие фирмы путем использования Седова в качестве комиссионера. Затем это финансирование было организовано также мною лично, когда я вошел в соглашение с одним официальным лицом в Москве при заключении договора.
Вышинский. С каким официальным лицом?
Розенгольц. С представителем одного из государств.
Вышинский. Одного из иностранных государств?
Розенгольц. Да. Относительно соглашения, по которому, примерно, около 110 тысяч долларов ежегодно, в течение трех лет, должен был получать Троцкий.