Перехожу ко второму случаю — умерщвлению Вячеслава Рудольфовича Менжинского. Мы довольно редко встречались с Казаковым у Менжинского. Он обычно приглашал то меня, то Казакова.
Есть две системы лизатов, одна — так называемая симпатикотропная, которая состоянию сердечной деятельности Менжинского, безусловно, вредила, и другая система — ваготропные лизаты, которые успокаивали сердце и были для него полезны.
Казаков стал давать ту систему лизатов и ту группу, ту смесь, которая вредит сердцу Менжинского. Учитывалось также, что комбинация лизатов с сердечными средствами могла привести к ускорению процесса, то есть к ухудшению основного в состоянии здоровья — миокардита и грудной жабы, — что, в свою очередь, должно было привести к новым припадкам грудной жабы.
Смерть Вячеслава Рудольфовича Менжинского и произошла от нового припадка грудной жабы. Теперь — в отношении Куйбышева. Слабым местом в его организме было сердце, на которое был направлен наш удар. Мы знали о плохом состоянии его сердца в продолжении значительного периода времени. Он страдал поражением сосудов сердца, миокардитом, у него бывали небольшие припадки грудной жабы.
Мы применяли в отношении Куйбышева возбуждающие сердце средства без перерывов в течение продолжительного периода времени вплоть до его командировки в Среднюю Азию. Начиная с августа по сентябрь — октябрь 1934 года, он непрерывно получал впрыскивание специальных препаратов эндокринных желез и другие средства, возбуждающие деятельность сердца. Это усилило и участило припадки грудной жабы. В таком болезненном состоянии он и уехал в Среднюю Азию. Там у него случилось непредвиденно острое заболевание — он заболел тяжелой формой ангины с нарывом в горле, и ему пришлось делать операцию.
Куйбышев вернулся из командировки, не избавившись от ангины. Выслушивание его сердца показало, что оно находится в очень плохом состоянии. При таком состоянии больного нужно было уложить в постель, запретить ему всякую работу, чего я не сделал. Он работал. Затем он пошел в Совнарком, и вот в Совнаркоме, в его кабинете, произошел припадок грудной жабы.
Его секретарь Максимов сделал то, что ускорило несомненно гибель Куйбышева. Во время припадка Куйбышев должен был лежать без всяких движений, совершенно спокойно. Что же было сделано? Не знаю, Максимов или кто другой был около него, но в состоянии припадка грудной жабы ему дали возможность пойти из здания Совнаркома до дома одному. Он вышел из подъезда, прошел под арку, прошел мимо амбулатории, где сидели врачи, но никаких врачей к нему не позвали. Он поднялся на третий этаж на ногах. Дома была, правда, случайно, домашняя работница. Когда она увидела, что ему стало очень плохо, она позвонила Максимову. Уже затем был вызван дежурный врач. Потом позвонили мне. Когда я пришел, я застал Куйбышева уже мертвым.
И, наконец, последнее — умерщвление Алексея Максимовича Горького. К этому времени он был уже очень больным человеком. Плохо у него обстояло дело с легкими. Кроме того, изменения в легких страшно затрудняли деятельность сердца, — так что у него одновременно и со стороны легких и со стороны сердца было чрезвычайно неблагополучно.
В 1935 году зимою он был в Крыму. Мы там говорили с Крючковым, который постоянно ездил в Крым, договорились о мероприятиях, вредных Алексею Максимовичу. Я ему говорил, что Алексей Максимович очень любит прогулки. Я сказал, что нужно прогулки практиковать. Горький очень любил труд, любил в парке, в саду рубить сучья деревьев или скалывать кусочки скал. Все это ему было разрешено во вред его здоровью. Вторая страсть у него была к огню. Горький любил огонь, пламя, и это было нами использовано. Для него разжигался костер, как раз после утомления Горького работой, собирали в кучу срубленные сучья, разжигали пламя. Горький стоял около этого костра, было жарко, и все это вредно действовало на его здоровье.
Для приезда Горького в Москву опять-таки было условлено выбрать такой момент, чтобы он мог заболеть гриппом. Он был очень склонен к заболеванию гриппом, и грипп часто осложнялся бронхитом или воспалением легких. Узнав, что в доме Максима Горького гриппозное заболевание (дети болели тогда гриппом), Ягода сообщил об этом в Крым, и Крючков организовал возвращение Максима Горького в Москву как раз в это время. И действительно, приехав в эту гриппозную квартиру, на второй или третий день Горький заболел гриппом, который очень быстро осложнился гриппозным воспалением легких, принявшим сразу тяжелое течение. Но тем не менее, мы с профессором Плетневым считали, что тот план, который мы выработали, надо провести и использовать для этого те из лекарств, которые могли быть для него вредны. Мы не применяли каких-нибудь особенных лекарств, которые вызвали бы недоумение, почему они были применены тут. Мы применяли только те лекарства, которые в этих случаях обычно применяются. Но применяли их в очень большом количестве. В данном случае они переходили в свою противоположность. Опять-таки сердечный мотор, бесконечно нажимаемый, сдавал свои силы, терял свою работоспособность, и в конце концов он не выдержал.
Вышинский. Уточните мне дозировку тех средств, которые применялись в отношении Алексея Максимовича Горького.
Левин. В отношении Алексея Максимовича установка была такая: применять ряд средств, которые были в общем показаны, против которых не могло возникнуть никакого сомнения и подозрения, которые можно применять для усиления сердечной деятельности. К числу таких средств относились: камфора, кофеин, кардиозол, дигален. Эти средства для группы сердечных болезней мы имеем право применять. Но в отношении его эти средства применялись в огромных дозировках. Так, например, он получал до 40 шприцев камфоры.
Вышинский. В течение какого времени?
Левин. В сутки — от 30 до 40 шприцев. Для него эта доза была велика.
Вышинский. 30-40 шприцев камфоры, это во-первых, плюс?..
Левин. Плюс 2 инъекции дигалена.
Вышинский. Это 42, плюс?...
Левин. Плюс 4 инъекции кофеина.
Вышинский. Это 46, плюс?..
Левин. Плюс 2 инъекции стрихнина.
Вышинский. Это — 48.
Левин. 48. Для другого человека это не страшно, а для него это было...
Вышинский. Страшно?
Левин. Конечно. Для Горького, после того, как он столько перенес, при таком состоянии сердца и легких применение такой дозы было вредным.
Вышинский. Чем был болен Максим Алексеевич Пешков?
Левин. Он был болен крупозным воспалением легких.
Вышинский. В этом случае применяется антипневмококковая сыворотка?
Левин. Применяется.
Вышинский. Вы ее применяли?
Левин. Нет.
Вышинский. Почему?
Левин. Из вредительских соображений.
Вышинский. Значит, вы сознательно не применяли те средства, которые обычно должны быть применяемы?
Левин. Это верно.
Вышинский. Следующий вопрос. Я хотел бы, чтобы вы уточнили — какие сердечные средства применялись в отношении Вячеслава Рудольфовича Менжинского в последний период его болезни.
Левин. Там был дигиталис, адонис-вероналис, строфант. Все это — средства, усиливающие, возбуждающие деятельность сердца. Одновременно с этим, в этом же направлении, действовал и Казаков со своими лизатами. Одно потенцирует другое. В комбинации это все усиливается до чрезмерной для сердца Вячеслава Рудольфовича степени.
Вышинский. Следовательно, средства легальные, но их комбинация, их количество и их назначение данному больному не соответствует состоянию его здоровья, его организма?
Левин. Да. У Вячеслава Рудольфовича был огромнейший инфаркт, который вместо мышц сердца оставил рубцы.
Вышинский. И в этих условиях...
Левин. Нельзя было давать таких сильных средств.
Вышинский. А вы давали?
Левин. Да.
Вышинский. Опять-таки в преступных целях?
Левин. Конечно.
Защитник Брауде (к Левину). Сообщите, пожалуйста, некоторые краткие биографические сведения.
Левин. Я скажу очень кратко. Родился я в 1870 году, в бедной мещанской семье. С 14-ти лет должен был зарабатывать уроками, будучи гимназистом, деньги, чтобы продолжать свое воспитание и помогать семье. Окончил естественный факультет в Одессе, после этого — медицинский факультет в Москве. С 1896 года работаю врачом. Таким образом, я работаю врачом 42 года.
Брауде. Обрабатывая вас на убийство Максима Пешкова, Ягода не делал вам каких-нибудь намеков, что это убийство — не только его директива?
Левин. Он мне сказал, что дело идет о группе крупных политических деятелей, среди которых он мне назвал имена Рыкова, Бухарина и Енукидзе, которого я знал лично.
Брауде. Не связал ли он вас с одним из участников этой организации? К Енукидзе он вас не направлял?
Левин. Совершенно верно.
Брауде. Расскажите, что говорил Ягода о Енукидзе и о чем вы говорили с Енукидзе.
Левин. Это было в той беседе, относящейся к 1934 году, когда он говорил мне о Валериане Владимировиче Куйбышеве и Алексее Максимовиче Горьком. Он просил зайти к Енукидзе, который знает, что я посвящен в это дело, и хочет со мной об этом поговорить. Енукидзе также был моим постоянным пациентом. Я пришел к нему на другой день в Кремль. Он также меня спросил о том, кого я могу взять, и был очень разочарован, услышав, что я говорю только о Куйбышеве. Он сказал: «Ну, что-ж, начинайте с этого». Он просил меня подумать о соучастнике, я сказал, что подумаю и расскажу об этом Ягоде.
Брауде. Может быть, вы конкретно суммируете те внутренние причины, по которым вы, старый врач, с 40-летним стажем, согласились на злодейские, ужасные предложения Ягоды?
Левин. Психологически я объясняю это какой-то трусостью, причем не за свою жизнь. Меня больше страшило то, что Ягода пригрозил разгромить мою семью.