— Бахус.
Дональд с размаху хлопнул брата по плечу. Иэн поморщился от боли, которой отозвалось обожженное плечо, но Дональд уже отвернулся, копаясь в кухонных шкафах:
— Отлично! Греческий бог чувственных наслаждений. Видит Бог, тебе определенно не хватает этого в жизни.
— Тебе откуда знать?
— По-братски чую. О, подойдет! — воскликнул он, вытаскивая банку со сливовой приправой чатни. — Ну что, давай займемся бужениной?
После изрядной порции мяса с картофелем Иэн снова почувствовал, как же он устал. Упав в кресло перед камином, он стал глядеть на янтарные угли, постепенно роняя тяжелеющую голову набок.
Дональд растянулся на кушетке, уткнувшись в некогда предложенную Джорджем Пирсоном книгу:
— Любопытнейшее чтиво. Читаю сейчас главу про мотивы для убийств.
— Что нового узнал?
— Вариантов много, но начать можно со старых добрых семи смертных — зависть, мстительность, ревность… Что там у твоего субъекта — есть идеи?
— Я склоняюсь к варианту мести, хотя пока сходится не все.
— Подумать только, — сказал Дональд, зажигая еще одну сигарету, — как же удобно, что существуют всякие убийцы и негодяи, благодаря которым мы, все остальные, можем вести исполненную добродетелей жизнь. Они вроде гнойников на в общем-то здоровом теле, извлекают и собирают в себе все токсины общества.
— Смелая теория.
— Я считаю, что количество добра и зла в этом мире есть величина более или менее постоянная. Если согласишься со мной, то увидишь, что преступники всего лишь играют свою роль — точно так же, как мое поражение стало вкладом в твой блестящий успех.
— Хочешь сказать, что успеха мог добиться только один из нас?
— Хочу сказать, что силы света и тьмы существуют в состоянии шаткого равновесия, а убийцы утоляют неизбежно присущую человечеству жажду крови. Тут даже двойная польза — во-первых, они осуществляют общечеловеческое желание убивать, а во-вторых — становятся жертвой на заклание, когда их наконец-то привлекают к правосудию.
— Думаешь, жажда крови непреодолима?
— А ты загляни себе в душу. Нет там, что ли, темного уголка, в котором кроется радость от чужих страданий? Немцы для этого даже специальное слово придумали — Schadenfreude.
Иэн нахмурился:
— Немцы много чего придумали.
Дональд ухмыльнулся:
— А, так ты не веришь, что старый добрый шотландец способен испытывать такую извращенную радость?
Иэн издал короткий смешок:
— Да один только Эдинбург кишмя кишит карманниками, ворами и прочими мерзавцами.
— Нет-нет! Я говорю не о преступлениях ради выгоды. Это-то дело ясное — к тому же в душе у вора вполне можно обнаружить немного совести. Я говорю о зле во имя зла — о том жестком и холодном крае души, куда никогда не заглядывает сострадание или симпатия к ближним.
— Уверяю тебя, то же можно сказать о тех, кто идет на преступление из выгоды — но, конечно, далеко не обо всех.
— Полагаю, что число таковых среди наших сограждан гораздо больше, чем ты думаешь, братец, — с этими словами Дональд встал с кушетки, чтобы поворошить огонь в камине кочергой. — Взять хотя бы нашего отца…
В этот момент сырое полено затрещало и выстрелило угольком, приземлившимся прямо на ковер. Иэн вскочил и стал яростно топтать тлеющую точку под удивленным взглядом брата.
— Успокойся, — сказал тот, — это всего лишь крохотный уголек.
— Для тебя, может, и так, — сказал Иэн, — тем очевиднее, что ты почти ничего про меня не знаешь.
— Может, стоит сходить к психиатру? Ты явно страдаешь, хотя прошло уже много лет.
— По крайней мере, не загоняю себя в могилу с помощью бутылки.
Дональд побледнел:
— Думаешь, может, что меня эта трагедия стороной обошла?
— Я не могу сказать наверняка, потому что тебя той ночью там не было.
— Ах вот оно как! Значит, по-прежнему меня винишь…
— Не глупи! — выкрикнул Иэн и отвернулся.
Дональд был прав — младший брат по-прежнему винил его, и особенно страстно — в первые дни после пожара, когда Иэну казалось, что он вот-вот сойдет с ума, а брата не было рядом.
Он стремительно развернулся на месте, обернувшись к Дональду гневно пылающим лицом:
— Ты никогда не поймешь, каково это — ночь за ночью ворочаться без сна, прячась от их глаз, в которых единственная просьба — помоги!
— Разве я виноват, что в тот вечер ушел…
— Ушел напиваться!
— Я…
— По кабакам шлялся!
— Я уж точно был не единственным в городе студентом, кому в тот день пришла в голову идея скоротать вечерок с друзьями! Знал бы ты то же, что узнал в тот день я, первым потянулся бы за…
— Снова сбрасываешь с себя всякую ответственность? Узнаю, как же!
— Вышло как вышло — неясно только, почему в смерти родителей виноват теперь оказываюсь я…
Разум Иэна подсказывал, что брат прав, да только разум сейчас был позабыт, его полностью заслонила волна нахлынувших эмоций.
— Ты вообще ни о ком, кроме себя, думать не желал и не желаешь!
Увидев выражение, появившееся на лице брата после этих слов, Иэн понял, что зашел слишком далеко. Взгляд Дональда стал холодным и колючим, как ледяная сталь. Иэн судорожно попытался найти нужные слова, чтобы исправить сказанное, но было уж поздно. Не говоря ни слова, Дональд стряхнул с плеч халат, накинул свое пальто и выбежал из квартиры, оглушительно грохнув дверью.
В гостиную неслышно зашел привлеченный шумом Бахус. Потрясенный собственной жестокостью и полным отсутствием самообладания, Иэн бессмысленно уставился на кота, из пасти которого безжизненно свисало толстое тело мертвой мыши. Неожиданная гибель несчастного зверька стала последней соломинкой — Иэн рухнул в ближайшее кресло, уронил лицо в ладони и заплакал навзрыд.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Керри О’Донахью глотнул эля из стакана и украдкой кинул взгляд на хорошо одетого мужчину, расположившегося в самом углу ночного клуба. Тип выглядел абсолютно незаинтересованным, но Керри было не обмануть — он затылком чувствовал, когда кто-нибудь принимался его рассматривать. Было еще рано, и народу в клубе собралось гораздо меньше, чем будет к вечеру. Даже не все стулья у бара были заняты, так что можно не спешить. Низкий сырой потолок и каменные стены поблескивали в свете газовых рожков, освещавших около дюжины причудливо развалившихся на кушетках и копошащихся в углах фигур. Через час их будет уже втрое больше, и тогда стены еще сильнее покроются влагой, будто потея в голубой дымке табака и опия.
Керри извлек из кармана серебряный портсигар, взял в рот сигарету и стал охлопывать карманы, делая вид, что не может найти спички, хотя прекрасно знал, что коробок лежит в кармашке жилета. Когда прямо перед лицом возник язычок пламени, Керри даже не взглянул на хозяина поднесшей ему спичку руки. Он лукаво улыбнулся и, наклонившись вперед, одной затяжкой набрал полные легкие дыма, смакуя аромат лучшего виргинского табака. Денег у Керри водилось не много, но на табаке он не экономил. Портсигар же достался ему по наследству от деда еще в Ирландии. В такие моменты Керри любил изображать из себя джентльмена, хотя был всего лишь сыном простого кузнеца из Дублина.
— Спасибо, — сказал он, предлагая мужчине сигарету.
Совратитель закурил и уселся на соседний стул. Именно так Керри предпочитал мысленно называть мужчин, с которыми сходился в «Совином гнезде». Такова уж была его природа: Керри в полной мере мог насладиться запретными связями, только воображая себя невинным соучастником творящегося разврата. Вне зависимости от того, насколько сильно его влекло к очередному встреченному во время ночных похождений мужчине, Керри неизменно разыгрывал роль невинного юнца, соблазненного и упавшего в объятия опытного старшего донжуана.
— Я тебя раньше здесь не видел, — сказал мужчина сочным баритоном. Судя по выговору, это определенно был англичанин, — возможно, откуда-то из окрестностей Лондона.
— И я тебя, — ответил Керри, бросив на собеседника короткий взгляд, прежде чем вернуться к стакану. Этого ему вполне хватило для того, чтобы ухватить черты очередного совратителя: светлые, глубоко посаженные глаза, квадратные скулы, выдающийся подбородок и чувственный рот с чуть опущенными кончиками нижней губы, намекающими, что их обладателю не чужда жестокость.
Чресла Керри сладко заныли, стоило ему представить, как лицо незнакомца, еще более интригующее читающейся в нем ноткой угрозы, сближается с его собственным. Керри нравился пряный привкус легкой опасности, не чужд он был и «грубых игр», которым не раз предавался в темноте городских проулков с представителями низших слоев эдинбургского общества.
Но этот явно был птицей совсем другого полета — одет как джентльмен, в черном сюртуке из лучшего сукна и до глянца отполированных ботинках. Керри умел распознать качественную вещь и с первого же взгляда понял, что костюм его визави стоит больше, чем он, Керри, зарабатывает за год. И руки его были совсем не похожи на обветренные в доках Лейта пятерни Керри — гладкие и ухоженные.
— Ну и как тебя звать? — поинтересовался он у соседа, искренне надеясь, что тот не сочтет его ирландский акцент отталкивающим. Свое дублинское происхождение он при всем желании не скрыл бы — матушка не раз говорила Керри, что на его широкой веснушчатой физиономии отпечатана карта Ирландии.
— Гарольд, — ответил мужчина.
— Не похож ты на Гарольда. — Керри засмеялся и махнул бармену, чтобы тот нацедил еще пинту.
— А как же, позволь спросить, должен выглядеть Гарольд?
— Ну уж точно не так.
— А как твое имя? Тоже, наверное, что-нибудь такое же малоубедительное?
— Брайан, — сказал Керри, сделав здоровенный глоток эля.
— Не похож ты на Брайана, так что мы квиты, — улыбнулся Гарольд — если только его на самом деле так звали.
— Тогда, может, пойдем уже в номера? — сказал Керри, кивнув на дальний угол помещения. Начинавшийся там узкий коридор вел в вереницу маленьких комнаток, где за небольшую плату можно было предаться любым грехам и бесчинствам. Туда как раз направился немолодой солидный джентльмен, на руку которого опирался прекрасный, как Адонис, стройный юноша с шапкой ореховых кудрей. Подернутый поволокой взгляд юноши был сонным и отсутствующим, глаза его спутника, напротив, горели похотью и торжеством, а щеки пылали румянцем.