— Стены готовы, — сказал мастер, — нужно скорее покрыть дом крышей, чтобы его не попортил первый дождь.
Они связали стропила и позвали на помощь людей, чтобы поднять их наверх. Обрисовался остов крыши. Только теперь постройка приняла вид настоящего дома.
К коньку крыши прикрепили верхушку елочки, на которой развевалось несколько ярких лент. Когда все присели отдохнуть, выпить водки да закусить хлебом, на дороге показалась Мицка.
Она невольно улыбнулась, и Якец это заметил.
— Дай Бог вам удачи! — пожелала она.
Рабочие засмеялись.
— Что ж, всегда бы такая удача — есть да пить!
— Я про работу вашу говорю, — поправилась Мицка. — А сейчас приятного вам аппетита!
— Что ж, ты вполне можешь пожелать нам удачи в работе, ведь и для тебя стараемся. Да, Якец?
Якец молчал, только блаженно улыбался. Он был рад, что работа спорится. А с приходом Мицки вообще почувствовал себя на седьмом небе.
— Почем вы знаете, что у Якеца на уме? — сказала Мицка. — Теперь у него будет свой дом, и он станет разборчивым женихом.
Эти слова сразу избавили Якеца от всех мук и сомнений.
— Я свое слово сдержу, — сказал он твердо. — Лишь бы его сдержал и кое-кто другой.
— Если кто и взаправду дал тебе слово, то, конечно, его сдержит, — ответила Мицка, которая решила воспользоваться случаем и выбить у него из головы серьезные планы на ее счет. — Но всему, что тебе говорят, тоже верить нельзя. Ты что, шуток не понимаешь?
Якец упал с облаков на землю. Он не донес хлеб до рта. Неужели все это было только шуткой? Для кого же он тогда строил дом? Зачем вложил в эти стены все отцовское наследство и столько трудов? На душе у него было так горько, что он не мог произнести ни слова.
В этот вечер он чувствовал себя измученным, как никогда в жизни. Тело было будто неживое, одеревенелые руки бессильно повисли. С самого начала строительства он не ощущал такой усталости, как сегодня, когда понял, что все его труды могут пойти прахом.
Если нет своего дома — это еще не велика беда, ведь и без собственного угла можно прожить. Можно обойтись и без жены — помрешь бобылем, и все. Но не жениться на своей избраннице, не ввести ее в дом, построенный для нее своими руками, — значит отказаться от высшего блаженства и смысла жизни.
Что делать? Предоставить стенам, деревянным стропилам, не покрытым еще соломой, окнам без стекол разрушаться от времени и непогоды? А самому пуститься в далекие странствия по белу свету и не возвращаться больше в родную деревню?
Он погрузился в раздумье. В конце концов, что же такое произошло? Разве Мицка сказала свое последнее слово? Может, она только пошутила? Ведь он еще не говорил с ней серьезно и окончательно.
Надо с ней поговорить начистоту, без всяких обиняков и недомолвок. Тогда он будет знать, что ему делать.
Приняв такое решение, Якец встал и вышел из дому.
Был ясный вечер, светили звезды. Тишина стояла такая, что слышен был малейший шум, даже журчанье реки в ущелье. Однако, несмотря на звезды, темнота была хоть глаз выколи — не различить ни деревьев, ни заборов. Гора поднималась к самым звездам, дома угадывались только по огням.
Якец вошел к Дольняковым. Они только что отужинали. Он сел на скамью и закурил трубку, не сводя глаз с Мицки, которая на него почти не смотрела. Не успел он перемолвиться словом с хозяином, как она подхватила грязную посуду и пошла с нею в сени.
Он еще немного посидел и поднялся.
— Уже уходишь, Якец? — спросил его Дольняк.
— Пойду в сени, взгляну, что делает Мицка, — ответил он.
— Пойди, пойди! — подбодрил его хозяин. — Куда девушки, туда и парни.
Мицка, не оборачиваясь, мыла посуду. Поискав глазами, куда бы сесть, и не найдя ничего подходящего, он остался стоять, прислонившись к стене.
— Ты ведь, наверно, устал? — спросила его Мицка.
Якец на минуту задумался. Чего ради она об этом спрашивает? Может, потому, что он стоит? Но тогда она попросту освободила бы ему место, куда он мог бы сесть. Нет, очевидно, ей вовсе не до него, и она намекает, чтобы он шел домой. Может, ждет другого? От этой мысли ему стало еще горше.
— Нет, я ничуть не устал, — солгал он.
Якец подыскивал слова, чтобы завести разговор, ради которого пришел. В растерянности он уставился на закопченный потолок, будто там было спасение от всех его бед. Время шло, и, когда молчать уже больше было нельзя, он взял быка за рога.
— Ты видела мой дом? — спросил он.
— Видела, — ответила Мицка равнодушно, опрокидывая последнюю миску на груду вымытой посуды.
— Ну и что скажешь?
— Что я могу сказать? Хороший дом. Будет свой угол, из которого никто никогда не прогонит.
Якец почувствовал, что он снова оказался в тупике, из которого не было выхода. Он взглянул на Мицку глазами несчастного зверька, попавшего в капкан.
— Ты думаешь, я для себя строил? — спросил он.
Ему стало легче оттого, что он высказал то, что хотел.
— Знаю, — медленно проговорила Мицка, тщательно выбирая слова, чтоб не оказаться снова в ловушке. — Ты собираешься жениться. Девушек в селе немало. Многие пойдут за тебя с радостью.
Тут Мицка покривила душой. Ни одна из молодых, сохранивших чистоту девушек не пошла бы за него, пока у нее была надежда на что-то лучшее. Мицка это знала, слова ее также меньше всего относились к ней самой. Она уже сказала Иванчеку, что за ней не дадут приданого. Парень принял это известие спокойно. Свалив с души тяжесть, она еще больше стала мечтать об Иванчеке.
Якец был в затруднении. Он понял, что ему придется раскрыть перед девушкой тайники своего сердца и просто, без всяких прикрас выложить ей самое дорогое и сокровенное.
— Мицка, — начал он, — ты обещала выйти за меня замуж, если я выстрою дом. Разве ты не помнишь? А я в точности помню, где ты это сказала. На том самом месте, где сейчас стоит дом. Неужели ты и вправду все забыла?
Мицка молча вытирала посуду и убирала ее в шкаф. Откровенные слова Якеца требовали, чтобы и она ответила ему с той же прямотой.
— Но я думала, что тебе никогда не построить дом…
У Якеца чуть не потемнело в глазах, но в глубине души он знал, что его ждет именно такой ответ.
— Видишь, — сказал он, — я сдержал слово, и тебе тоже не следовало бы его нарушать. Но если ты тогда говорила не всерьез, то теперь, когда дом почти готов, уже не до шуток.
Мицка почувствовала себя припертой к стене. Руки ее дрожали, сердце громко стучало. Она сознавала, что упреки Якеца справедливы.
— А ты подумал, гожусь ли я тебе в жены? — проговорила она наконец. — У меня ведь ничего нет. Тебе пришлось бы покупать мне даже рубашку…
Это был жестокий удар, но и он не вывел Якеца из равновесия.
— Я тебе все куплю, — сказал он. — Ты ведь такая красивая… Только бы ты была моей!
Простосердечные слова Якеца заставили Мицку улыбнуться. Они льстили ее самолюбию, и в то же время ей было жаль парня, для которого все было так просто.
— Подожди годик-другой, обзаведись сначала хозяйством. Все-то ты делаешь очертя голову.
Якец горел как в огне. Мицка прямо ему не отказала, хотя ничего и не обещала наверняка. Он так разволновался, будто дело шло о жизни и смерти. Неожиданно он выпалил:
— Ждать я не буду. Если ты не дашь мне слово, я брошу дом, пусть себе пропадает, а сам уеду куда глаза глядят. Я строил его не для себя и не для кого другого, а только для тебя. Если ты не хочешь жить в этом доме, то и я не хочу, и никто в нем жить тогда не будет.
Мицка испугалась. Таким она никогда его не видела. Перед ней стоял совершенно другой человек — страдающий, гордый, полный страсти и решимости. Ее прежнее представление о нем рассеялось, он вырос в ее глазах, стал лучше, значительней.
Она поняла, что может погубить парня одним словом. Этого она не хотела, ей было его жалко. Зачем только она заронила ему в душу надежду? Ей хотелось хоть как-то исправить положение, если это было еще возможно.
— Не надо так, Яка! Достраивай дом! Ты ведь знаешь, что я обязана служить тут до весны… И сама я не могу тебе навязываться. Если я дала тебе слово, то подожди! Ну, что я могу тебе еще сказать?
И правда, больше сказать ей было нечего. Она не хотела связывать себя новым обещанием, брать на свою душу еще больший грех. Но не могла и лишить его последней надежды.
Для Якеца этого было достаточно. На лице его появилась улыбка, улыбались и глаза и лоб, и даже шляпа шевельнулась на затылке.
— Всегда-то ты меня дразнишь, — сказал он совсем как ребенок. — Но потом ты не будешь брать пряники от других и дарить им гвоздики?
— Когда это потом?
— Когда станешь моей женой.
— Ну и умник же ты, Якец! — через силу улыбнулась Мицка.
А у Якеца на душе стало легче. Он попрощался и ушел, чувствуя прилив новых сил.
Разговор с Мицкой успокоил Якеца, зато на сердце девушки легла тяжесть. Ей казалось, будто она стоит над пропастью. В шутку она дала Якецу слово выйти за него замуж, но тот принял его всерьез. Теперь ей придется свое слово нарушить. Это ее мучило, она жалела парня, как жалела бы любого другого, кто оказался бы на его месте; думать о Якеце с каждым днем становилось тяжелее.
Иванчек заметил, что Мицка изменилась. Она стала молчаливой, задумчивой. Не хотела говорить об их любви и свадьбе, хотя он каждый раз пытался завести об этом разговор. Он был сыном крестьянина среднего достатка, никто не принуждал его жениться — в доме еще были незамужние сестры, но если бы он захотел, он мог привести в дом молодую жену.
О женитьбе на Мицке он думал вполне серьезно. Ему нравилась и ее наружность, и ее усердие в работе. Она не боялась мозолей на руках, служа у чужих людей, с еще большим рвением она стала бы работать на свою семью. Его немного тревожило то, что у нее нет приданого. Самому-то ему ничего, а вот что скажет отец и другие люди, которые судят о достоинствах невесты только по ее деньгам? Лишь поэтому его огорчило признание Мицки, что у нее ничего нет. Но когда он все тщательно обдумал и взвесил, этот вопрос перестал его волновать. Он мечтал о Мицке, как прежде, известие о ее бедности ничуть не поколебало его намерения на ней женит