Продар все понял. Он стоял словно пригвожденный. Забыв про сверло, он повернулся, вышел во двор и зашагал по мягкому, поскрипывающему снегу.
В тот же вечер часов около десяти Продар запер дверь и пошел вслед за женой в боковушку. Они были одни. От них солдаты уже ушли, оставались только у соседа.
— Чего это ты дверь запер? — спросила Продариха.
— Потому что это мой дом.
Жена пригорюнилась. Впервые в жизни муж ответил ей так грубо. Продар почувствовал укоры совести, но извиняться не стал.
— Петера еще нет, — заметила жена через некоторое время.
— В другой раз явится домой пораньше.
— Под замок ведь его не посадишь. Взрослый, жениться в пору!
— В пору! — Продар снял жилет и бросил его на кровать. — В пору! Да только не на всякой.
Продариха смотрела на мужа, не понимая, что его рассердило.
Продар не знал, куда себя деть. Подошел к окну. Глазам его предстали темная полоска реки, белый снег, черные силуэты деревьев…
— Куда, говоришь, он ходит?
— К Кошану.
— Сама видела?
Жена помолчала.
— Куда ж еще? Других девушек поблизости нет.
— Нет других девушек! — передразнил ее Продар.
— Милка здоровая, сильная, работящая…
— Это ты так думаешь! — оборвал ее муж. — Я думаю по-другому! — Он остановился возле жены. — Ежели хочешь знать…
Он собрался выложить ей то, что знал, но в последнюю минуту передумал.
— Мне про нее больше известно, чем тебе.
Слова мужа свинцом легли на сердце Продарихи. Таинственный намек разом погубил все ее радужные мечты о молодухе, которую она бы с радостью взяла в свой дом. Она не сомневалась в том, что Петер любит Милку.
Продар ждал сына. Заслышав шаги, он встал. Кто-то тщетно старался открыть дверь. Раздался троекратный стук, с каждым разом все более громкий и настойчивый. Перед домом, глядя на темные окна, за которыми лишь тускло мерцал огонек, стоял Петер.
— Францка! — позвал он.
Забравшись с головой под одеяло, Францка слышала разговор родителей и не отозвалась.
Продар видел, как сын пошел за дом. Он долго ждал и уже хотел снова лечь, как вдруг услышал за стеной шум. Раздался прыжок и удар в стену.
Продар распахнул настежь дверь. Сын вошел, удивляясь тому, что отец еще не лег.
— Как ты вошел в дом?
— Через заднюю дверь. В сенях было заперто.
В обращенной к скале стене наверху была дверь. С земли к ней приставлялась лестница, а со скалы перекидывался мостик. Через эту дверь в дом вносили сено, пока на чердаке не выгородили еще комнату о трех окнах. Снаружи под крышей висела длинная лестница, привязанная лозой к балкам и перекладинам.
Продар прибавил огня; тени на стенах стали отчетливее.
— Где был?
— Ходил в гости.
Сын почувствовал неловкость при этом признании.
— К кому?
Петер не таился; он отлично знал, что родителям известно, куда он ходит. И все же сказать об этом было трудно.
— К Кошанам.
— Тебе, конечно, пора жениться, — сказал отец. — Можешь жениться, когда хочешь. Только как следует выбери себе невесту. Выбери себе такую невесту, чтоб все было честь по чести, а не как попало.
Продар хотел выразиться покрепче, но не нашел нужных слов. Это придало Петеру храбрости.
— Жену я выбираю себе, а не вам! — отрезал он.
— Себе? — Продар вытянулся. — Да, себе! Коли тебе будет хорошо, то и нам понравится.
Петеру было не по себе.
— А чем Милка не хороша?
Ответ вертелся на языке, но Продар понимал, что сейчас лучше не говорить об этом. Сказать, что они с Милкой ненавидят друг друга? Или что она смеялась над ним, когда его арестовали? Или назвать самую важную причину, затрагивающую его честь, если не самые устои его семьи?
Продар мучился и терзался, не смея высказать того, что было у него на душе.
— Не знаете, так и не запрещайте.
— Кто сказал, что я не знаю? — вырвалось у отца. — Знаю, да только сейчас не скажу. Она не для тебя! Этого довольно!
Сын побелел как полотно, но не сдался.
— Нет, не довольно!
— Она гулящая! — выпалил отец и сел.
У Петера задрожали колени. Сомнения, которые он гнал от себя, встали перед ним с новой силой.
— Забудь туда дорогу, ежели хочешь найти вечером открытую дверь. Не женись на ней, ежели хочешь получить после меня дом!
Сын повернулся и вышел из горницы. Отец слышал, как он поднялся в каморку на чердак и в чем был бросился на солому.
В тот вечер Петер почувствовал себя зажатым в тиски. В семье господствовала воля отца. Воспротивиться ему — значило подрезать сук, на котором сидишь. И все же Милка так крепко запала ему в душу, что, отделаться от мыслей о ней было невозможно; каждая попытка выбросить ее из головы причиняла боль.
Многое беспокоило его. Слова отца подтверждали и усиливали его подозрения. Унтер, его сватовство… Просьба ходить к ним пореже… Минутная вспышка любви и новое охлаждение, в тайну которого он тщетно старался проникнуть…
Что знает отец? Что он может знать? Тысячу раз собирался он пойти к нему и спросить и тысячу раз не решался. Щадя скорее себя, чем отца.
Мучаясь и страдая, Петер все крепче присыхал к ней сердцем. Вопреки всем страхам, томившим его душу, мечты о девушке становились все более пылкими и были тем сильнее, чем больше кровоточила его рана.
Петер не ходил к Кошанам. И не только потому, что боялся отца. Гораздо больше удерживала его уязвленная гордость. Пусть грязь сотрется с ее образа!
Тишина и подавленность царили в доме Продара. Разговаривали по привычке приветливо, но прежней сердечности не было. Лишь со временем жизнь вошла в свою колею.
Петер немного успокоился. По ночам перед ним витал образ Милки. Однажды ноги его сами собой зашагали через кусты к дому Кошана. Едва он завидел Милкину фигуру, как любовь с прежней силой всколыхнулась в его груди.
Петер колол дрова под Мертвой скалой и рубил хворост. Складывая за колодой груду поленьев, он невольно бросил взгляд в долину. Намеки отца давно уже забылись, остался лишь страх перед ним. И он почувствовал угрызения совести оттого, что так давно не был у Кошанов.
Как-то после полудня из кустов вышла женщина; это была Милка. Подойдя к Петеру, она остановилась и посмотрела на него, как на уличенного в воровстве мальчишку. Петер точно окаменел, щеки загорелись румянцем.
— Почему не приходишь? — спросила Милка.
— А я у вас ничего не забыл.
Один вид ее вмиг рассеял все его сомнения. Он не верил собственным глазам, что видит Милку не во сне, а наяву.
Милка сидела на бревне и без умолку болтала. Петер несколько раз порывался сказать ей, почему избегает встреч, но что-то мешало ему.
«Предлагает себя», — подумал парень и тут же подавил эту мысль, целиком отдавшись чарам, которые излучали ее слова и тело.
— Придешь? — спросила она.
Петер ощутил сладость поражения; он испытывал бы блаженство, даже если бы она его била.
— Приду, — пообещал он.
Ни в этот, ни в следующий вечер Петер не пошел к Кошану. На третий день он незаметно улизнул из дому, но отлучка его длилась не больше часа. На четвертую ночь он вернулся под утро, но не от дома Кошана, а с противоположной стороны.
Отец стоял на пороге.
— Далеко ходил? — сказал он.
— Далеко, — ответил сын, не глядя.
В начале марта, когда первые косые лучи солнца уже пробились к дому Продара, солдаты ушли и от Кошанов. Другие не пришли. Они оставили за собой истоптанную землю, валявшиеся повсюду консервные банки, забытую кем-то каску.
Люди вздохнули с облегчением и попытались зажить прежней жизнью. Несколько дней их не покидало чувство, будто часы в доме остановились; было одиноко, еще более одиноко, чем до прихода солдат.
Нищенка после долгого перерыва опять пошла с сумой.
— А Кошанова Милка слезы лила по солдатам, — бросила она, проходя мимо Продара и его сына.
Продар многозначительно повел глазами, Петер до крови закусил губу.
Вечером Петер снова был у Кошанов и поздно ночью кружным путем вернулся домой. Дверь была открыта, он влез на печь. Вид у него был мрачный, нещадно билось сердце. Он проспал до полудня.
Душевное смятение доставляло ему жестокие страдания. Все ему теперь виделось в другом свете. На него напало странное ослепление. Эта женщина вольна была делать с ним что угодно.
— Ты и вправду плакала? — спросил он Милку.
— Правда, — простонала она. — Из-за тебя плакала. А ты думаешь о чем-то другом… Обманываешь меня…
Петер обнял ее, стараясь успокоить, но Милка становилась все безутешнее. Прошло немало времени, пока на нее подействовали его ласки и уговоры, — от первых сумерек до полуночи, от первого объятия до того исступленного самозабвения, когда человек теряет контроль над собой.
Был уже полдень, когда Петер проснулся и, точно ужаленный, спрыгнул на пол. В груди его клокотали вопросы, на которые он тщетно искал ответа; они стегали его бичом, не давая минуты передышки.
Петер забивал возле поленницы кол; погруженный в думы, он не заметил, что кол уже уперся в скалу, и все колотил и колотил, пока кол не разлетелся в щепы…
Под вечер, возвращаясь с работы, в конце поля, у самого мостика, он увидел в кустах Милку.
Добрая половина терзавших его сомнений вмиг была забыта. Петер подошел к ней.
— Что ты здесь делаешь?
— Уж и подождать тебя нельзя?
Выражение лица ее было необычным.
— Можно, — холодно ответил Петер.
— Отец дома?
— Зачем он тебе?
Петеру не понравилось, что девушка спрашивает об отце.
— Я знаю, — она смотрела на него в упор, — что он видеть меня не может. И не по своей воле ты сказал, что больше не придешь.
— По своей.
— Раньше надо было говорить, теперь поздно.
— Могу и сейчас, — бросил он с досадой. Воспоминание о прошлой ночи жгло огнем.
— Сейчас? После вчерашнего? Что никогда больше не придешь? Что знать меня больше не хочешь?