И на Петера градом посыпались заранее приготовленные неприязненные и злые, но вместе с тем справедливые слова. Смущенный и приниженный, он застонал, готовый выполнить любое ее желание.
Петер с Милкой не заметили, как от дома тихо отделилась тень. Перед ними стоял Продар, в темноте он был похож на тень прибрежной ивы.
— Вы что тут делаете? — спросил он.
Парень с девушкой оторопели от изумления. В самую решительную минуту между ними встал посторонний, не дав сказать последнего слова. Милка повернула искаженное лицо к Петеру.
Петер смотрел на отца невидящими глазами. Продар был неподвижен, страшен в своем безмолвии, весь окутан тайной.
— Честные люди приходят в дом, — сказал Продар, обращаясь к девушке, — для тебя же нет места ни в нашем доме, ни здесь.
Милка в смущении молчала.
— Найдется и для меня место! — вдруг крикнула она, метнув взгляд на онемевшего Петера.
— В моем доме нет!
— Найдется!
— Только не для тебя! — во всю мочь завопил старик.
— Для меня!
Милка уже стояла на середине моста и резко и грубо отвечала ему из полутьмы.
Отец оглянулся на сына, хотел что-то сказать, но только топнул ногой и ушел.
Петер готов был провалиться сквозь землю.
Слова девушки не на шутку взволновали Продара. В сыне он видел ее молчаливого союзника. Лжет ему Петер или он и впрямь не ходит к ней? Откуда в век такая уверенность?
Отец с сыном ходили насупившиеся, не глядя друг на друга. Мать безуспешно старалась их примирить. Медленно и опасливо, словно ожидая подвоха, шли они навстречу друг другу.
Петер больше не ходил к Кошанам. Он стыдился Милки и боялся отца. Милка, завидев его издали, не махала ему рукой, как прежде, а тут же поворачивалась к нему спиной, что и радовало его и печалило. Презрение девушки задевало его, ибо, несмотря на размолвку, она все еще владела его мыслями. Временами память воскрешала незабвенные минуты, которые с непреоборимой силой влекли его к Милке.
Как-то он встретил Кошаниху. В ее пронзительном взгляде Петер прочел укор. Прежде чем он успел сообразить, что к чему, она быстро затараторила:
— Что-то ты нас совсем забыл, ежели о чем серьезном думал…
Сказано было ясно, без обиняков. Петер молчал.
— Наш дом всегда открыт для тебя, — добавила женщина и пошла своей дорогой.
В тот же вечер Петер снова был у Кошанов; Милка, казалось, ничего не помнила, только на отца его злилась.
— Петер, когда думаешь сыграть свадьбу? — спросила Кошаниха.
Петер отшутился, не ответил ничего определенного. Мать выразительно посмотрела на дочь.
— После Пасхи, — сказала Милка, — не позже!
Петеру не понравилось, что она опередила его с ответом. С Милкой они говорили о любви, не о браке. Он не сватался, и его не сватали, но об этом он только подумал, сказать не посмел. Сейчас же речь шла о свадьбе как о деле давно решенном.
Петер умолк и вскоре распрощался. Легким шагом дошел он до середины мостика и тут же увидел на противоположной стороне темную фигуру отца.
Петер вернулся, присел на корточки на сухую отмель и стал ждать, пока отец уйдет.
После разговора с Милкой и ее матерью все ему там опостылело. Больше он не ходил к Кошанам.
Началась борьба между Петером и двумя женщинами, стремившимися навязать ему свою волю. Она не прекращалась ни на один день. Ни вражда двух семейств, ни странное поведение Петера не мешали им неотступно его преследовать. Стоило Петеру пойти в долину, как где-нибудь в пути его догоняла Милка. Если он работал в лесу, то вдруг поблизости раздавался шум раздвигаемых ветвей, и взору его являлась Кошаниха.
В Петере, в отличие от отца, не было стойкости. Он был способен служить и богу и черту — не в силах ни отмахнуться от уговоров женщин, ни воспротивиться отцу. И жестоко страдал от этого.
Отец понимал мучения сына и решил на время увести его из дома, хотя большой нужды в том не было.
— Я подрядился на работу, — сказал он Петеру. — Пойдешь со мной. Уходим на три-четыре недели.
На следующий день с первыми петухами они отправились в путь.
Работали в темном, заснеженном сосновом бору. Ветер стонал в верхушках деревьев. Кругом были чужие, незнакомые люди. Отец и сын снова сблизились, привязались друг к другу. Вернулись взаимное доверие, смех, шутки, откровенные разговоры.
Временами Петер становился молчаливым и задумчивым. Отец смотрел на него, желая проникнуть в его мысли, и говорил:
— А ну проснись! Спать надо ночью, тогда не будешь клевать носом днем!
— А я спал, — возражал Петер, улыбаясь при воспоминании о том, как провел ночь.
— Как же, спал, — говорил Продар, обрубая ветки и закрывая глаза при каждом ударе, чтоб в них не попала щепка. — Скажи кому другому, я-то знаю, когда ты пришел.
За шуткой отца крылась самая что ни на есть истинная правда, но Петер нисколько не смутился. Напротив, добродушие отца даже ободрило его.
— Сказал бы лучше, какая у тебя завелась зазноба? — полушутя-полусерьезно спросил отец.
— Как молоко, бела, как кровь, румяна, — шутливо ответил сын словами песни и взялся за работу, чтоб скрыть свое смущение.
Петер чувствовал, что краснеет от неловкости за это полупризнание.
Отец смеялся про себя.
— Только дурные женщины предлагают себя, — сказал он, продолжая обрубать ветки, — запомни это.
Вечером он сделал вид, что не заметил, как сын, пожелав ему спокойной ночи, ушел в лес.
Ветер метался в верхушках высоких деревьев и пел песню, то затихающую, то возникающую вновь. Петер ступил на неровную дорогу, петляющую меж скал. На нее падали громадные тени, шепот листьев доносился из темноты. Сердце Петера сжималось от страха, но, углубившись в мысли, он забыл об ужасе одиночества, которым дышали скалы и деревья.
Наконец лес расступился. На поляне стоял дом. Он обошел его, и из-за деревьев показался другой дом, окруженный садом. Где-то неподалеку били церковные часы — признак того, что поблизости находится село.
Калитка была открыта. Ветерок теребил листья герани на подоконнике. Зеленые ставни, точно два крыла, распластались на белой стене. У растворенного окна никого не было. Прождав с минуту, Петер постучал в ставень. Послышались легкие шаги, и в окне показалось бледное лицо девушки, закутанной в большую красную шаль.
— Не ждала меня сегодня, Кристина, Кристиночка, — ласково корил ее Петер.
— Я не могу тебе верить, ты обманываешь меня, — молвила девушка. У нее были печальные глаза и красивые губы.
— Нехорошо ты говоришь! — с обидой сказал Петер.
— Это правда? — спросила девушка. В голосе ее было столько подкупающей мягкости, что вся досада его прошла.
— Что правда?
— Что у тебя есть другая, мне люди про то сказали. И ты забудешь меня, как только вернешься домой.
Петер молчал, глазами лаская девушку. Он боялся вымолвить слово, боялся голосом выдать себя.
— А когда уйдешь, что будет со мной? — спросила вдруг Кристина.
— Буду ходить к тебе.
— Четыре часа в один конец?
— Четыре часа. Всю ночь буду идти, но увижу тебя.
Кристина улыбнулась счастливой улыбкой.
— А ты будешь думать обо мне? — спросил Петер.
— Сочти звезды на небе! — сказала девушка.
Петер не понял, зачем ему считать звезды.
— Я не могу.
— Столько моих мыслей будет с тобой каждую ночь. — И девушка тихо заплакала.
Петеру стало вдруг так хорошо, что он готов был закричать от радости. Он взял ее руку и держал в своей, как крошечную трепещущую пташку.
Всю обратную дорогу Петер размышлял, вновь переживая радость свидания. Перед ним в зеленой раме окна стояла белолицая девушка с бездонными глазами и ангельской душой.
Отец еще не спал, когда он вошел в избу.
— Гулял? — кашлянув, спросил Продар.
— Да, — ответил Петер и лег.
— А ведь раньше думал, что других девушек и на свете нет.
Слова отца были ему приятны. Они удивительным образом совпадали с его чувствами.
Через несколько дней они отправились домой. В последний вечер Кристина дала Петеру бумажный цветок, привязанный красной ниткой к зеленой веточке.
— Думай обо мне! — всплакнула она.
Петер обещал. И думал о ней всю дорогу от лесного заказа до своего ущелья. Возле дома Кошана он увидел Милку. Взглянув на цветок в петлице, он почувствовал нестерпимую боль.
Приближалась Пасха. Снег стаял; вода, добиравшаяся во время весеннего паводка до дома Продара, спала. Ивы и орех пустили молодые побеги, на залитых солнцем горах зацвели примулы, в кустах из-под прелых листьев прокладывал себе путь к солнцу морозник. Воздух дрожал над влажной землей.
Между корнями деревьев дышала согретая солнцем и как бы ожившая земля. Время от времени от нее отрывался ком и, шурша листьями, катился вниз. Камни, которые раньше сковывал мороз, освободившись от пут, летели в долину. На деревьях набухли первые почки.
От земли шел теплый дух, будоража природу и человека. Играл в крови, проникал в души. Сердце билось сильнее, руки невольно раскидывались в стороны, словно хотели обнять весь мир.
В Петера тоже вливались живительные силы весны, кружили голову. Уже несколько дней он был дома, но к Кошанам не ходил. Как-то под вечер сердце заставило его пройти четыре часа ради трех слов и улыбки. Под утро, измученный, он вернулся домой, но внутри у него все пело.
Временами его осаждала мысль, убивавшая прекрасную песнь природы, весны и любви, и тогда он стонал, как под ударами хлыста.
Какой-то безотчетный страх отравлял ему жизнь, тоскливое предчувствие преследовало его даже во сне. Ему казалось, будто его жизнь сплелась в тугой узел, который он сам распутать не в силах.
Была Страстная суббота. Петер увидел направлявшуюся к их дому Кошаниху и содрогнулся.
Войдя в сени, где вокруг очага сидела семья, женщина поздоровалась и сразу же прошла в горницу. Петер притаился в темном углу. Прежде чем заговорить, Кошаниха оглянулась; разговор был тихий, с глазу на глаз.