Чуфер так и не женился, жил бродягой-цыганом. С годами все старое забылось. В дни юности они все поверяли друг другу; доверие бессмертно, время бессильно убить его.
— Присаживайся, — пригласил его Продар. — Ежели не торопишься.
— Я никогда не тороплюсь, — сказал Чуфер и сел. — Как живешь-можешь?
— Помаленьку. — Продар пожал плечами; ему не хотелось касаться своих ран, чтоб не испортить хорошего настроения. — Долго мы с тобой не виделись.
— Со свадьбы Петера.
— Верно.
Чуфер был на свадьбе музыкантом.
— Ну, как молодуха?
Продар подумал, открыл было рот и снова закрыл. Но через некоторое время все же сказал:
— Уж коли зашла речь, не хочу врать. Скажу прямо, похвалиться нечем.
Чуфер задумался.
— Вся в мать, — вздохнул он. — К граблям привыкла, вил не знает.
— Еду выдает по норме. И то, когда работаю дома, а когда меня нет, то жене моей и в том отказывает. Чтоб ей пусто было!
— Поспешил дом отдать!
— А я и не отдавал. Это она так думает, что я отдал. По пути в село передумал. Петер побоялся ей сказать.
Чуфер прыснул со смеху, но вскоре умолк, вытянул свои длинные ноги и задумался.
— Трудно, — посочувствовал он и заговорил о другом: — Тебе не кажется, что в Присойнике падают деревья? — И он показал пальцем на противоположную гору, где среди зелени виднелась рыжая плешь.
— Рубят, — подтвердил Продар. — Я же говорил, что будут рубить. Итальянцы падки на лес, люди — на деньги.
— Деньги придут в страну.
— И уйдут… Голод все пожрет. Глянь-ка вон туда, глянь… Ты когда-нибудь проходил по песчаным косогорам? Гора рушится и засыпает ущелье. Скоро здесь будет озеро. Ни один кустик уже не растет. Почему? Мой отец видел, как оголяли гору.
Продар поднялся. Рядом с долговязым Чуфером он казался карликом.
— А теперь ни денег, ни леса, ни земли. Кто продал лес, пойдет с сумой. Попомни мои слова — после моей смерти эта гора тоже станет голой.
Мужчины расстались. Чуфер скрылся в просторной горной ложбине, густо поросшей лесом. Продар пошел по тропинке в долину. От хорошего настроения не осталось и следа, губы его шевелились, словно он разговаривал сам с собой.
«Чирик, чирик!» — прощебетала над ним птичка.
Продар не слышал ее.
Зарядили дожди. Работа стала. С юга ветер гнал густые, плотные тучи. Зацепившись за горные вершины, они останавливались и проливали частые струи теплого дождя. От сохнущей земли поднимался пар, воздух накалялся, как в печи. Туман заливал склоны.
Но Продар предрекал:
— Дождь еще будет.
И действительно, солнце вскоре скрывалось, снова начинался дождь, снова опорожнялись тучи, и снова на солнце обсыхала земля.
Истомленные духотой, бездельем, ожиданием хорошей погоды, люди помрачнели, насупились, в глазах светилось недовольство, в обращении друг с другом прорывалась злоба, говорили о всяких пустяках.
Над домом Продара сгустилась атмосфера гнева и обид. Собиралась гроза. То здесь, то там вспыхивали зарницы, но грома пока не было.
По глазам Петера, не умевшего лгать, по его поведению Милка с матерью поняли, что усадьба не переписана, хотя ни словом о том не обмолвились. В Милке росло раздражение, проявлявшееся в тысяче мелочей, оскорблявших Продара, его жену и даже Петера.
Беременность сделала ее особенно раздражительной, временами просто несносной. Порой Петер задумчиво смотрел на жену и опускал голову. Однажды мать заметила, как он таращится на ее округлившиеся формы.
— Петер, а не рановато ли? — сказала она и тут же пожалела о своих словах.
Сын встрепенулся и посмотрел на мать. Не выдержав ее взгляда, он вышел из дому.
Милка догадывалась о подозрениях свекрови и только ждала случая, чтобы ей отомстить.
— А что это Францка не пишет?
— Она же написала, что устроилась хорошо.
— Честные девушки никогда хорошо не устраиваются.
Продариха содрогнулась, но промолчала.
— Ты за собой смотри! — сказал Продар. — Слышишь, за собой смотри!
Милка не выдержала взгляда Продара. Его она боялась и вымещала свое зло на Продарихе. Когда Продара не было дома, запирала от нее молоко, не давала обеда.
Гроза собиралась постепенно, как гной в ране. Час за часом, день за днем. Старики знали, что недалек тот день, когда жизнь покажет им свое истинное, отвратительное лицо. Теперь, когда дожди загнали всех в дом, это ощущалось еще сильнее.
Часы пробили полдень. Продар перекрестился и начал читать молитву.
Из сеней пришла Милка, села на скамью у печи и, скрестив руки на груди, уставилась на стучавший по стеклам дождь. Поток вздулся, вода устремилась в сад, подбираясь к крайним деревьям.
— Мост унесет, — сказал Петер, останавливаясь у окна. — До дома дойдет вода…
Часы дрогнули и пробили половину первого.
— Ну! — промолвил он, взглянув на жену. Милка вперила в него свойственный наглецам полугневный, полуудивленный взгляд.
— Что «ну»?
— Неси обед!
— Обед? — наигранно изумилась она. — Обед? Работать не работали, а есть давай.
Продар повернулся к Милке. Он смотрел на нее, как на врага, выставившего себя на посмешище.
Петер понял, что буря, которой он так боялся, грянет сию минуту.
— Не дури! — зло накинулся он на жену.
— Это ты дуришь! Так можно все поесть! — хрипло прокричала Милка и подмигнула мужу: молчи, мол.
Продар заметил это.
— Тайком обедать не будем, — взорвался Петер, испытывавший жгучий стыд перед родителями и перед самим собой. — Если есть что, неси все сюда, съедим вместе.
Милка вспыхнула и пронзила его взглядом: «О чем ты думаешь?»
Слова мужа задели ее за живое. Чтоб скрыть слезы, она повернулась к печи и начала перебирать какие-то тряпки.
— Ступай, свари обед! — сказал Продар жене.
Продариха нерешительно привстала. Милка замерла.
— Ступай! — повторил Продар.
Продариха пошла к двери. Милка заступила ей дорогу.
— Своего добра не дам!
— Твое добро? — гаркнул Продар и взглянул на Петера, помертвевшего от страха перед разоблачением. — Твоего здесь ничего нет. Дом мой. Уйди с дороги! Не думай, что я перевел дом. Нет!
Милка смотрела то на мужа, то на Продара, и по их глазам поняла, что была обманута. И оттого что разоблачила себя, показав свой характер, в ней закипела бешеная злоба.
Забыв про стариков, она вдруг повернулась к Петеру, стоявшему перед ней с совершенно потерянным видом.
— Враль несчастный, — шипела она. — Враль!
— Это неправда, — бормотал муж, не находя иных слов. — Это неправда…
Он искал глазами отца, словно тот мог ему помочь.
— Правда! Все наврал! Больше я тебе не верю. Все вы против меня! Ноги моей больше не будет в этом доме. Я вам не служанка! Не на ту напали! Тьфу!
Милка зашлась от крика, распекая Петера, напоминавшего в эту минуту побитую собаку. Наконец ее визгливые рыдания разнеслись по всему дому. Охваченный жалостью, Петер двинулся было к жене, чтоб утешить ее, но та пришла еще в большую ярость.
— Не люблю тебя! Все вы меня ненавидите! — крикнула она в лицо мужу и, взбежав по ступенькам, заперлась в горнице.
— Как бы чего не сделала над собой, — испугался Петер.
— Ты не знаешь ее, — успокоил его отец.
Молча, неторопко, не глядя друг на друга, они приступили к обеду. Есть уже не хотелось.
Между домом Продара и потоком лежала зеленая луговина, которую отделяла от воды каменная ограда. Когда поток вздувался, вода сквозь щели проникала на луг и подбиралась к дому. Стена, кроме того, ограждала луг от камней, которые несла вода, и защищала его от разрушительной работы волн.
Погода не менялась. Солнце чередовалось с проливными дождями, вода то поднималась, то опадала.
Милка незаметно выскользнула из дому. Петер, выглянув в окно, увидел ее, когда она была уже в конце сада, вблизи мостика, ведущего к Кошанам.
Он бросился за ней вдогонку, но Милка уже ступила на мост. Нетвердыми шагами она выплясывала на мокрой и шаткой доске. Под ней крутились и шумели мутные волны. На середине мост под Милкой прогнулся, ноги по лодыжку ушли в воду, потом еще выше. Милка замахала руками, словно собиралась нырнуть.
Петера охватил смертельный ужас. Он раскаялся во всем. Милка благополучно перебралась на противоположный берег и припустила в сторону отчего дома. У Петера с души спал камень.
Сокрушенный и подавленный, стоял он под дождем, не зная, как быть. Душу его жгло раскаяние, он жаждал примирения.
Он ступил на мост и перешел на другой берег.
Продар с Продарихой напрасно прождали их в тот вечер. Наступила ночь, где-то поблизости шумела и плескалась вода. Дождь лил не переставая.
Продар, перебирая четки, смотрел в окно. Сквозь сетку дождя он различал деревья и мерцающий свет в доме Кошана. В нем еще тлела надежда, что вот-вот от ближних деревьев отделится тень и подойдет к дому.
— Теперь уж не придут, — сказал он, перекрестившись.
Жена молчала. Руки ее были сомкнуты, губы шептали молитву за тех, кто остался в ту ночь без крова или «нашел смерть в буйной воде».
— Боже мой, может, кто и утоп, — молвила она.
— Кто? — резко спросил Продар, думавший только о Петере с Милкой.
— Я не про то, — сказала Продариха. — Раз ливень не перестает… Пока не найдут труп…
Продар же думал об одиночестве. С тех пор как они поженились, им еще никогда не было так одиноко. Сначала были живы родители, потом их место заняли дети.
Горько было думать о том, как они кусают друг друга, точно гадюки, но еще горше было одиночество. Люди созданы для того, чтоб жить с людьми. Как бы плохо ни было, еще хуже, когда рядом никого нет. Что бы было, если б в этот вечер кто-нибудь из них умер…
Стекла зазвенели под напором дождя и ветра.
— Боже, будь милостив! — воскликнул Продар.
— Ужасно пусто, — молвила жена. — Надо что-то сделать. Так дальше нельзя.
— Да, — согласился Продар. — Сама видишь, как тут…