Петер весь день провел в хлопотах, делая необходимые приготовления к похоронам. Теперь он не знал, за что взяться. Милка возилась в сенях, Кошаниха помогала ей по хозяйству.
В запечке сидел Продар и молча смотрел перед собой. Ни одно движение, ни один вздох приходящих не ускользал от его внимания. Итак, он остался один. Нет больше той, с которой он нес бремя жизни. Как тяжело было ему в ту минуту, когда глаза жены остекленели и уста сомкнулись навеки!
Глуховатый свояк из Ровтов пил водку, закусывал хлебом и временами начинал говорить так громко, что всех брала оторопь. Другие-то говорили шепотом, как будто Продариха спала и ее боялись разбудить.
У печи, скрестив руки на груди и бессмысленно пялясь в пространство, сидели две женщины. Они то и дело склонялись друг к другу и о чем-то перешептывались. Выражение торжественной печали лежало на их лицах.
Вошла еще одна женщина. Она тихо поздоровалась, тихо, на цыпочках, приблизилась к покойнице, окропила ее святой водой и опустилась на колени. Помолившись, осторожно взялась за край савана и откинула его, открыв бледное, умиротворенное лицо усопшей.
— Красивая какая! — воскликнула она, обращаясь к тем, что сидели у печи.
— Словно живая!
— Отчего ее так скоро скрутило? Ведь еще крепкая была.
— Эх, — вздохнула одна из женщин и оглянулась, чтоб кто-нибудь не услышал. — Старые люди быстро сдают. Когда ребенок-то родился, молодуха все в постели нежилась.
— А что же Кошаниха?
— Знаешь же. — Женщина снова оглянулась. — Да и Петер на руках ее носит.
Вошла приехавшая из города Францка. От быстрой ходьбы она вся взмокла, раскраснелась и запыхалась. Траур очень шел к ней — в черном платье она выглядела как настоящая госпожа. Францка протянула отцу руку и заплакала.
— Как это случилось?
— Бог прибрал, — вздохнул Продар, и губы его печально скривились.
Обливаясь слезами, Францка окропила мать и прочла молитву, потом сдвинула саван и долго смотрела в застывшее мертвое лицо. Покрыв покойницу, она села, опустила очи долу и скорбно сложила на коленях свои усталые руки.
Женщины с влажными глазами окружили девушку, не зная, что сказать ей в утешение.
Под потолком серой мглой собирался редкий дым, вся горница пропахла свечным духом. Часы стояли, показывая половину второго ночи — время кончины Продарихи.
Смерть снова объединила семью. Продар, Петер и Францка сбились вокруг покойницы, точно с ее смертью потеряли опору в жизни и сейчас искали ее друг в друге. Все свары были забыты. Разговаривали ласково, смотрели друг на друга приветливо.
На похоронах, прощаясь с женой, Продар, из которого трудно было выжать и слезинку, разрыдался. Вернувшись с кладбища домой, он сказал сыну:
— Петер, дальше так нельзя. Давай жить по-людски! Я буду тебе помогать, чем могу, но и ты поступай разумно.
Растроганный до глубины души, Петер готов был выполнить любое желание отца.
— Оставайся дома, если хочешь, — сказал он сестре. — Будешь работать, еды всем достанет.
Францка понимала, что слова эти сказаны под влиянием минуты, но все же посмотрела на него с благодарностью. Предложение брата она отклонила, пожила еще два дня, простилась с отцом, проводившим ее до шоссе, и вернулась в город.
В стародавних книгах есть притча о супругах, которые так любили друг друга, что умерли в один и тот же час.
И Продару казалось, что он тоже ляжет и умрет. Тяжело переносил он свое безысходное одиночество и пустоту, которые не оставляли его ни днем ни ночью. Опереться ему было не на кого. Один Петер был рядом, но он думал лишь о жене и ребенке. С отцом держался вежливо и приветливо, однако тому этого было мало.
Продар не привык жаловаться на свои невзгоды и горести, жене и той никогда не плакался. Одна мысль о том, что возле него есть человек, который его понимает и для которого он живет, была ему поддержкой и опорой.
Теперь этой опоры не было, сошла на нет его мощь, он уподобился малому ребенку. Полное безразличие овладело им. Перестали трогать дела сына. Сейчас он не пошел бы на пересохшее русло, не сказал бы ни слова. «Я свое отжил», — думалось ему.
С трудом превозмогал он боль утраты. Привыкал к пустоте. Старался все время что-нибудь делать, чтоб убить время. Ночью подолгу ворочался без сна.
Отношения между Продаром и Милкой не улучшились. Они по-прежнему держались как чужие. Ни одного приветливого слова, ни одного приветливого взгляда он от нее не видел. Порой это была открытая вражда.
Милка не подпускала деда к ребенку, не позволяла ему покачать внука, которого целиком и полностью передоверила няньке.
После смерти Продарихи Милка стала полновластной хозяйкой. Все прибрала к рукам — и кухню и хлев. Она уже не волновалась, что Продариха присматривает за ней, да и влияние Продара тоже ослабло. Петер даже в мелочах советовался с нею. Если не прямо, то обиняками узнавал ее мнение, чтоб потом не навлечь на себя упреки.
Люди, сталкивавшиеся с ними ближе, поговаривали, что у Продара хозяйничает Кошаниха, ловко прибравшая к рукам оба дома. В важных делах она давала дочери советы, которая расплачивалась за них натурой.
Милка, себялюбивое дитя захолустья, вдруг возжелала всего, что когда-либо видела. В ней обнаружилось не только властолюбие, унаследованное от матери, но и страсть к удобствам и роскоши. Еще в девичьи годы она непрестанно мечтала о недостижимых вещах — о красивых платьях, о господской мебели, расписанных комнатах и белых занавесках на окнах. После войны эти мечты пошли еще дальше.
В словах итальянского унтера было столько лести, что Милка возомнила себя достойной королевских палат. Она готова была на любые жертвы, лишь бы получить желаемое.
Однако мечты, волновавшие ее воображение, не сбылись. Обманутая в своих ожиданиях, Милка связала последние надежды с мужем, инстинктивно угадывая, что он по своей мягкости и уступчивости даст ей все, что она потребует.
Только что отошла масленица. На дворе, нагоняя на людей тоску, бесновалась метель, в доме от натопленной печи веяло теплом и уютом.
— Скоро Пасха, а у меня все еще нет новой мебели, — сказала Милка.
— Со свадьбой влез в долг, пришлось отдать, — оправдывался Петер. — Нотариусу заплатил.
— Ты еще до свадьбы обещал купить, — оборвала его жена. — Кровать и шкаф. Старые пора уже выбросить.
— Заплатил налог, крестины, похороны, мессы — все денег требует.
— Да ты, видно, только на обещания мастак… И горницу не отремонтировали, дом не покрасили.
— Выплатил Францке ее долю. Что осталось, отдал тебе на платья.
— Тряпками меня попрекаешь?
— И не думаю попрекать! Просто денег нет! Где я их возьму?
— Продай лес!
— Лучший уже продан. Сразу все нельзя, — мягко возразил Петер. — Еще понадобится.
— Значит, нет? — упрямо твердила Милка.
— Да ведь можно пока обойтись и без этого, — сопротивлялся Петер, но, взглянув на ее лицо, испугался собственных слов.
Милка немного помолчала.
— Мне ничего не нужно! — заговорила она. — Ничего! — в голосе ее дрожали слезы. — Я для тебя пустое место. Мне отказывают даже в том, что получила бы всякая другая. Может, в хлев прикажешь переселиться!
— Милка! — умоляюще всхлипывал Петер. — Милка!
Жена спеленала ребенка, вышла из горницы и заперлась наверху.
Отец и сын переглянулись.
— Навоз надо вывезти, — сказал отец, — пока на санях можно.
— Помолчим, — шепнул Петер, — не то подумает, что о ней говорим.
Под вечер Петер с трудом уговорил жену вернуться в горницу, хотя бы ради ребенка, «чтоб не простыл».
На этот раз Петер сопротивлялся особенно упорно. Но через месяц топоры застучали прямо над домом. Мертвая скала теперь смотрела прямо на оголенный дом.
Тоскливые, похожие друг на друга дни бежали из месяца в месяц.
Был солнечный воскресный день. Деревья бросали прохладную тень на луговину, листья игриво подрагивали под легким ветерком. Повсюду царила тишина; казалось, природа отдыхала, дыхание ее было едва слышно.
Петер еще не вернулся из прихода. Задержали дела; заботы одна за другой валились ему на голову, не давая ни минуты покоя. Расплатившись со столяром, он зашел в трактир, чтоб немного рассеяться.
Милка не ждала его. По воскресеньям он редко приходил домой вовремя, хотя пил в меру. Муж выполнял все ее желания, во всем главенствовала ее воля, и она закрывала глаза на многое, что раньше показалось бы ей обидным.
Дом было не узнать. Лесом, срубленным на горе и спущенным по воде, заново обшили стены. Побеленный и расписанный дом выглядел совсем как господский, портили его только тут же образовавшиеся сырые пятна. В горницах внизу и наверху висели новые иконы, на стене покачивался маятник новых часов с кукушкой. Печь разобрали и сложили новую. Завели новые скамьи, даже пол настелили новый, только кленовый стол остался прежний. В сенях поставили плиту. Прокопченную лестницу, ведшую на чердак, заменили новой, широкой. Наверху стояла ореховая мебель. У супругов были господские кровати.
Продар только головой качал. Свою боковушку он не позволил ремонтировать, но Петер с Милкой пока его не было дома, вытащили в коридор постель и побелили стены.
Снаружи дом тоже оштукатурили и побелили. Над дверью сделали небольшую нишу и поставили туда Божью матерь. Дом сверкал белизной, к стыду всех закоптелых лачуг в округе. Однако время шло, и он снова чернел от сырости, исходившей от земли и потока.
Внешний блеск придавал дому видимость полного благополучия. Люди, видевшие его или слышавшие о нем от других, считали Продара состоятельным человеком. Это поднимало его в глазах окрестных жителей.
Слава эта льстила Петеру с Милкой. Редко кто задумывался над тем, на чем держится их мнимое богатство.
Распираемый гордостью, Петер по воскресеньям был рад случаю показаться на людях. Его ничуть не смущало, что люди видят его пустой кошелек и что ему часто нечем заплатить за угощение.