Через некоторое время Марьянца отложила серп и села у тропинки.
— Что с вами, мама? — спросила Анка.
— Нога болит, — ответила та. — Домой надо идти. Собери в корзину то, что я нажала, и иди за мной.
Марьянца двигалась с трудом. Нога совсем онемела. По дороге она выломала палку и шла, опираясь на нее. Подойдя к дому, Марьянца почувствовала, что теряет сознание, и, едва добравшись до лавки, упала на нее.
Собрав последние силы, Марьянца приложила к ранке земли, чтобы унять жар. Боль расходилась по всей ноге; начался озноб, как в лихорадке. Марьянца легла в постель.
Мицка позвала отца, который косил на лугу, повыше дома. Он пришел и, удивленный, остановился у кровати.
— Гадюка меня ужалила, — сказала Марьянца.
— Покажи!
Ему стало не по себе, даже дрожь пробежала по телу. Склонившись, он пощупал ногу жены около раны.
— Ай! — вскрикнула она. — Если не полегчает, то всю ночь спасу не будет.
— Если не полегчает, придется заговорить, — веско заключил Ерам.
Но легче не стало. Мышцы сводило судорогами, боль стала невыносимой. Марьянца стискивала зубы и стонала; время от времени она теряла сознание.
— Надо идти, — решил Тоне. — Пойду! — И наказал Анке: — Смотри за матерью. По дороге я кликну Мицку.
Он зашел за хлев и поглядел на луг. Под дубами Мицка ворошила сено.
— Мицка! — крикнул он, набрав полную грудь воздуха. — Ступай домой!
Девочка побежала вниз по склону. Тоне стремительно зашагал по саду, подобрал по пути зрелую грушу и сунул ее в карман; перескочив через ограду, он угодил в канаву с водой, так что всю дорогу в башмаках у него хлюпало. По лесу он шел напрямик, продираясь сквозь чащу и перебираясь через кучи валежника, пока наконец не выбрался на тропу.
Старый Робар, за которым он шел, ворошил на своем покосе сено, попыхивая коротенькой трубкой.
— Идем скорей со мной! — не помня себя, крикнул Тоне, у которого не выходил из памяти растерянный взгляд жены, провожавший его до дверей.
— Что случилось?
Узнав, что жена Ерама в опасности, старик выбил трубку, сунул ее в карман и положил грабли на плечо.
— Погоди, я сейчас.
Старик пошел к дому. Четверть часа ожидания показались Ераму вечностью. Когда сосед вернулся, они двинулись в гору. Погрузившись в тревожные мысли, Тоне едва отвечал разговорчивому старику Робару.
Они пришли. Широко раскрытые испуганные глаза Марьянцы искали чего-то под потолком. Лицо ее поминутно искажалось судорогой боли. Нога лежала на подушке, голая, распухшая, горячая, дрожащая мелкой дрожью.
— Больно? — спросил Робар.
Марьянца только кивнула.
— Скоро полегчает, — важно сказал старик и снял шляпу.
Он полез в карман и вытащил оттуда маленькую книжечку в пергаментном переплете, огарок тоненькой восковой свечки и кусок свинца величиной с боб.
— Марьянца, гадюка тебя укусила или просто воспалилась нога? — спросил он.
— Гадюка это была, — медленно проговорила Марьянца. — Я ее убила.
Робар зажег свечу и снова повернулся к больной, которая казалась уже более спокойной.
— Марьянца, веришь ли ты в заговор? — спросил он. — Если не веришь, он тебе не поможет.
— Верю, — ответила она истово.
Старый Робар опустился у кровати на колени и положил свинец на рану. В левой руке он держал свечу, в правой — раскрытую книжечку.
— Приготовь кусок хлеба, — оглянулся он на Тоне. — В очаге есть огонь?
— Есть, — ответил Тоне. — А вот хлеб.
Робар сделал над ногой Марьянцы крестное знамение и стал читать по книжечке молитву. Он старался придать своему голосу как можно больше мрачной торжественности, от которой у всех, кто был в доме, холодок побежал по спине.
— О ты, святой Магер! О ты, святой Мариц! О ты, святой Штефан! Яд, откуда ты пришел, туда же и уйди! Прочь, яд, от Марьянцы назад!
Потом он сказал Марьянце:
— Прочти пять раз «Отче наш», пять раз «Богородице, дево, радуйся» и «Верую», а я тоже буду про себя молиться.
Торжественные минуты тихой молитвы тянулись долго. Потом старик взял кусок хлеба и стал говорить над ним.
— Бог отец, Бог сын и Бог дух святой. Яд, заклинаю тебя, — тут он устремил пронзительный взгляд на ногу Марьянцы, дергавшуюся от боли, — иди на этот хлеб, а с этого хлеба иди в гадюку, во имя Бога отца, Бога сына и Бога духа святого и во имя святого Шемпаса.
Он трижды перекрестил хлеб, потом три раза плюнул на него и отдал Тоне.
— Брось его в огонь!
Тоне послушался. Хлеб съежился в огне и почернел. Старый Робар читал дальше, голос его звучал несколько иначе, не так грозно.
— Стоит святая гора, на той горе святой престол, на том престоле святой Шемпас, и держит он в руках святой меч. Пришла к нему матерь Божия и принесла на руках милосердого Иисуса и сказала святому Шемпасу: «Почему ты не поможешь страждущему человеку, страждущей Марьянце?»
Они прочли «Верую», громко, нараспев, слово за словом. Робар поднялся, задул свечу, снял свинец с раны и сказал:
— Коли будет на то господня воля, святой Шемпас поможет тебе.
Робару принесли водки и хлеба.
— Только бы яд до сердца не дошел, — с дрожью сказал Тоне.
Старик налил себе водки и поднял стаканчик к свету, как бы разглядывая, чист ли напиток.
— Если уж так суждено, то ничего не поможет, — сказал он.
— Может, за священником сходить?
— От этой напасти так быстро не избавишься, чтобы как рукой сняло. До утра можно подождать.
Ночью Марьянца потеряла сознание и долго не приходила в себя. Все тело ее так онемело, что она не могла пошевельнуться.
— Священника! — прошептала она чуть слышно.
«Неужто и правда быть беде?» — сжалось сердце у Тоне.
В Новинах появился новый молодой священник, который, чтобы не опоздать с причастием, всю дорогу бежал бегом, по первой заре, под петушиное пение и трели соловьев.
Перед домом стояла Мицка. Увидев отца и священника, она опустилась на землю и громко заплакала.
Тоне все понял. Они опоздали. На него свалилось такое тяжкое горе, какого он еще не знал. Он припал к бревенчатой стене, задыхаясь от слез, струившихся по его щекам.
Мицка и Анка остались без матери в том возрасте, когда они уже не были детьми и еще не стали взрослыми девушками. Они были знакомы со всеми крестьянскими работами, но в домашнем хозяйстве ничего не смыслили. Тоне оказался в том же положении, в каком был, когда умерла его мать: снова на него легли и уход за скотом, и стряпня. Девочки робко глядели на него, а помочь не умели.
Как-то раз он был до того утомлен и подавлен, что, переступая как-то вечером порог дома, упал бы, если бы не успел ухватиться за косяк двери и сесть на скамью. Перепуганные Мицка и Анка заплакали. Отец попросил воды, жадными глотками выпил ее, и ему стало легче.
— Что-то у меня в глазах потемнело, — сказал он. — Не ревите!
А сам подумал: «Что, если я тоже умру, и девчонки останутся одни на свете?» Это так его испугало, так потрясло, что он не мог сдержать слез. После смерти жены он очень сдал, ослабел душой и телом, и сам это чувствовал. Так они плакали втроем, а потом сидели молча, пока не стемнело и за садом, в куче выкорчеванных пней, не раздался сиплый крик сыча.
Тогда Тоне подумал, что ни плачем, ни молчанием сыт не будешь.
— Сходи за водой и налей в горшок! — велел он Анке. — А ты, Мицка, разведи огонь! Что дальше делать, я потом скажу.
— Почему это я за водой, а не Мицка? — заупрямилась Анка.
— Мицка боится.
— Я тоже боюсь.
На самом деле она совсем не боялась или боялась самую чуточку. Ей просто не хотелось слушаться. Тоне уже давно заметил, что характеры у его дочек совсем разные. Теперь он в этом с горечью убедился. Мицка такая же, как мать: коренастая и добродушная, немного медлительная в движениях и несловоохотливая. Анка же вытянулась вверх, была крепкого сложения; на ее веснушчатом продолговатом лице застыло жесткое выражение. В работе за ней было не угнаться, и за словом она в карман не лезла. Нет, Тоне не мог себя упрекнуть, что он к ней несправедлив, хотя Мицка была ему ближе. Но все-таки Анка видела, что отцовский взгляд никогда не ласкает ее, а как ласково глядела на нее мать и как нежно гладила ее по голове! Анка чувствовала, что вместе с матерью потеряла все, и потому была теперь еще более строптивой и задиристой.
— Ну, учитесь, — гудел Тоне, сидя у очага. — Мицка, сыпь муку в кипяток! Не всю сразу. Да мешать не забывай! Соль положила?
— Положила. Ой, горячо!
Мицка обожглась. Анка злорадно смеялась.
— Отодвинь горшок! Так… А то вся наша стряпня подгорит. Будете мне помогать. Ты, Мицка, по кухне, а ты, Анка, в хлеву…
— Конечно, я — в хлеву, а Мицка по кухне, — огрызнулась Анка.
— Ну, ну, ладно. Ты посильнее.
— Она лентяйка, ей лень поворачиваться.
— Опять ты за свое, — остановил ее отец. — Не будь ты язвой! Сделаем так: сначала в хлеву поработаешь ты, а потом Мицка, а ты будешь тогда на кухне. Вам надо всему научиться.
На том и порешили. Анка больше не перечила.
В этот вечер похлебка, к огорчению Мицки, подгорела. Тоне зачерпнул три раза и потом облизал ложку и положил ее на стол.
— Ну уж как выйдет, так и выйдет.
Так дело и шло. Девочки хватались за все подряд, были неопытны и неловки. Тоне постоянно приходилось присматривать за ними и помогать. Но он и сам толком не разбирался в домашнем хозяйстве и тем более не мог быть тут учителем. Анка и Мицка действовали по собственному разумению. Все страдали: дом, скотина и люди.
— Как это ты один с девчонками управляешься? — спрашивали Тоне соседи, возвращаясь вместе с ним из церкви.
— Да как Бог на душу положит, — отвечал он. — Они ведь растут. Будь они с каждым днем меньше, тогда бы другое дело.
Молчание. Отойдя, он услышал за своей спиной:
— Говорят, денег у него куры не клюют, а сам до того скупой, что работницу нанять боится.
Тоне стало не по себе, и он еще больше насторожил уши.