— Ну, так говорит теперь. Разве не самое время?
— Анка… — начал было парень, но девушка больше уже не могла владеть собой и вылетела из комнаты.
Тоне был глубоко уязвлен ее поведением. Он посмотрел на смутившегося парня, тихо выругался, встал и вышел.
— Анка, ступай в горницу! — решительно приказал он. Никогда еще его глаза не горели таким гневом. — Куда это годится!
— Не пойду я за него.
— А за кого ты пойдешь?
— Я… я не пойду из дому.
Тоне остолбенел. От вспыхнувшего в нем гнева и от стыда перед парнем он не находил слов. Мицка, которая в это время стояла на пороге дома и глядела вниз, в долину, резко обернулась. Вот оно что! Сестра обманула ее. Бессовестная! Несмотря на свой мирный характер, Мицка вспыхнула.
— Слыхали, что она говорит? — Губы ее дрожали от обиды. — Мы по-другому договаривались. Та, к которой первой посватаются, уйдет из дому!
— Ну, и выходи за него сама, раз он тебе так люб!
— Он не ко мне сватается. Ты за него пойдешь!
— Ну уж нет. Лучше в работницы наймусь.
Они и думать позабыли о том, что в доме сидит чужой человек; страсти разгорелись, как пожар. Отец махал руками, словно желая примирить дочерей, и оглядывался на дверь, ведущую в горницу. От срама он готов был провалиться сквозь землю.
Девушки вот-вот вцепились бы друг другу в волосы, если бы Мицка вдруг не расплакалась и не скрылась на чердак. Анка, умолкнув на полуслове, тоже разревелась от гнева и убежала в хлев.
Тоне вернулся в горницу, не решаясь взглянуть на гостя. Никогда не доводилось ему испытывать такого стыда, даже в тот раз, когда он перед свадьбой признался в своем грехе священнику. Жених горько усмехался, глядя на лежавший перед ним каравай хлеба.
— Девки что телята, — оправдывался Ерам, провожая его до колоды, из которой поили скот. — Как бы ни хороша была дорога, они все норовят или под гору, или вверх удариться.
Не будь Мицка такой покладистой и рассудительной, в доме теперь воцарился бы сущий ад. Но она послушалась отцовских уговоров. Не то чтобы ей так уж хотелось мира в семье, сколько жаль было озабоченного отца, да к тому же он обещал дать за ней в приданое пятьсот гульденов.
— А мне что останется? — нахмурилась Анка, узнав об этом.
— Тебе? — окинул ее отец ледяным взглядом. И ему стало страшно, что он чувствует к ней почти ненависть. — А разве ты не получишь дом и все, что к нему относится?
Мицка прождала женихов все лето, но только под осень перед домом остановилось двое мужчин. Рослые, почти под стреху головой, они были одеты в короткие куртки, их твердые шляпы торчком сидели на макушках, далеко не доходя до ушей. Старший, с резкими чертами лица, носил рыжие баки; младший был еще безус, румян, как девушка, и застенчив.
Они не сразу вошли в дом, а сначала осмотрели его снаружи. Тоне вышел на порог и поздоровался. Мужчина с баками ответил ему, паренек не проговорил ни слова; он смотрел на носки своих сапог и кусал губы.
— Похоже, дождя не будет, — сказал мужчина с баками, поглядев на небо.
— Похоже, — согласился Ерам. — Осень нынче сухая. Может, зайдете в дом?
— Да торопиться особо некуда, — произнес старший гость и посмотрел на парня, глядевшего в сторону сада. — Сколько скотины-то держишь?
— Три головы в хлеву. Можно пойти глянуть.
Они вошли в хлев, потрепали коров по бокам, перекинулись несколькими словами о кормах и снова двинулись к дому.
— Я Колкарев Петер, — сказал мужчина. — А это Матевж, брата моего сын. Их двор вон там, за Осойником, в часе ходьбы отсюда. Млевниками они прозываются.
— Тебя-то я помню, — дружелюбно усмехнулся Тоне. — А Млевники далеко больно, — мерил он глазами парня, как бы оценивая его, — туда меня не заносило.
— Мать у него умерла, вот и ищем новую хозяйку. И забрели в этакую даль. Может, у тебя чего найдется?
— Да нашлось бы, — подтвердил Тоне. — Потолковать надо.
Из сеней вышла Анка с подойником в руке и пошла к хлеву. Матевж, засмотревшись на нее, чуть не споткнулся о камень.
— Заходите в дом! — позвал Ерам.
Гости вошли. Петер, уставясь на матицу, проходившую посередине потолка, остановился.
— Давайте к столу поближе! Мицка, принеси хлеба, чтоб они себе отрезали. Водка на полке.
Девушка, которая до этого стояла, точно окаменелая, выскочила из комнаты, как белка.
— С этим-то успеется, успеется — отвечал Петер на приглашение Тоне. — Сначала надо невесту посмотреть, увидеть да услышать, что она скажет, а тогда и посидеть можно.
Мицка принесла хлеба и водки и поставила то и другое на стол.
— Вот это она и есть, — сказал Ерам, — коли вам подходит.
Девушке было неловко до слез, но все же она не убежала; теребя в руках край передника, она смотрела в окно.
Сваты несколько мгновений смотрели на нее. Матевж, красный как рак, глядел исподлобья.
— Ну, Тевж? — обратился к нему дядя.
— Подойдет, — проговорил парень и скосился через левое плечо куда-то в сторону двери.
— А ты? — спросил Мицку отец. — Не будешь отказываться?
— Зачем отказываться? — покорно ответила она. — Парень, видно, порядочный, и хозяйство у них такое, что жить можно.
— Тут уж можете мне поверить, я за них ручаюсь, — с воодушевлением заговорил Петер. — Правда, целого надела не наберется, малость не хватает. Но зато в хлеву стоит хороший скот, дрова они к самому дому подвозят, вода прямо у порога, поля сразу же за хлевом начинаются и луг под боком. Хлеба у них всегда хватает; мужчины круглый год дома живут, на заработки ходить нет надобности. А парень — сама видишь: не пьет, здоров как бык и крепок как дуб, а об остальном уж сама узнаешь. Правильно я говорю, Тевж?
— О, это-то да, — сказал парень и умолк.
Мицка посмотрела на него, он на нее, и оба одновременно отвели взгляд.
— Ну, добро. — У Ерама от волнения дрожал голос. — Об остальном после поговорим. А сейчас садитесь, пейте и ешьте!
Они сели, налили себе водки и закусили хлебом. Мицка была точно в лихорадке, бегала из сеней в горницу и обратно. Каждый раз взгляд парня следовал за ней.
— Сколько ты приданого дашь? — спросил Петер Ерама.
— Триста я ей назначил, — сказал тот, чтобы иметь возможность накинуть еще.
— Триста? — вскинулся сват, кроша в пальцах хлеб. — Придется порядком прибавить. Столько за любой арендаторской дочкой дают.
— Так мы разве богаче арендаторов?
— А то как же! Будто мы не знаем, что у тебя денег куры не клюют.
— Откуда же мне столько взять?
— Это уж ты сам знаешь. Накинь еще, накинь. Стыдно тебе будет, если девушка пойдет из дому с пустыми руками. И женихов таких поискать да поискать.
— Ну, так и быть — еще сто. Четыреста — и все. Больше не могу.
— Четыреста невесте, которая идет на такое хозяйство, как у Млевников, это все равно что ничего. Знал бы это Матевжев отец — он бы в гробу перевернулся. Самое маленькое шестьсот. И по рукам!
— Нет. Шестьсот — это бешеные деньги. Если я все продам, и то шестисот не наскребу.
— Не прикидывайся! Ничего тебе не надо продавать, ты и так наскребешь вдвое больше. Хе-хе!
Тоне эти упрямые ссылки на его богатство были и лестны и неприятны. Он пожал плечами, точно не зная, что еще сказать.
— Выходит, зря мы за стол сели? — Петер заерзал на скамье. — Этак мы не сговоримся.
— Да подумайте сами! — испугался Тоне. — Откуда мне взять столько? Шесть сотен!
— Ну, тогда пять, — робко подал голос Матевж. Дядя с запозданием толкнул его под столом ногой.
— Говори окончательно, сколько дашь, — пощипывая бакенбарды, заключил Петер. — Чтобы мы знали, оставаться нам или уходить.
Тоне несколько мгновений глядел на сватов. Он побаивался, как бы не расстроить замужество дочери, но и сдаваться не хотел.
— Пятьсот, — с опаской выговорил он.
— И ни гульденом больше?
— Ни гульденом.
— Тогда ничего не выйдет.
Тут уже Матевж толкнул дядю под столом. Тот недоуменно поглядел на парня, но тотчас нашелся.
— Так у тебя же телка есть! Давай телку да справь невесте что положено!
Ерам в мучительном колебании ходил по комнате и потел. Взглянув в окошко, он заметил Анку, шедшую из хлева. При виде дочери он тотчас решился.
— Ну, так и быть. Коли вы люди порядочные, то телки и приданого вам будет за глаза довольно, а коли вам этого мало — то что ж вы за народ?
— Идет, — воскликнул Матевж и протянул руку; этим он в зародыше погубил очередной маневр дяди. Тот с большой неохотой скрепил уговор.
Тоне пошел за Мицкой, отсиживавшейся в сенях.
— Не меньше как на сотню ты сам себя нагрел, — сказал Петер, пригнувшись к племяннику.
Матевж пожал плечами. Ему не столь были важны деньги, как жена. Когда Мицка подала ему руку, лицо его так и засияло от счастья. Он поднес ей стаканчик водки.
— На, выпей!
Девушка тепло поглядела на него своими косенькими глазами и выпила за его здоровье.
Мицка без большого шума перебралась к Матевжу Млевнику. В тот же день, когда перенесли приданое, увели и телку. Полученные Мицкой деньги, которые отец выплатил не сразу, вызвали довольно много толков. Одни говорили, что это много, другие, наоборот, не могли надивиться такой ничтожной сумме. Те, кто полагал, что Ерам опорожнил свой сундук до дна, потешались: стало быть, мал сундучок-то оказался. Другие осуждали Ерама: старик просто-напросто скуп и забывает о том, что в могилу деньги с собой не унесешь.
Мицка тосковала по дому и по отцу. Не прошло и нескольких дней после свадьбы, как новобрачная явилась в гости. Она выглядела счастливой, веселой, сияющей и не могла нахвалиться мужниным хозяйством, его старой теткой, жившей в доме, и в особенности самим мужем, у которого было еще множество младших братьев и сестер.
Отец довольно кивал головой, а Анка с досадой выслушивала этот восторженный рассказ.
— Кабы тебе на самом деле было так хорошо, — сердито нахмурившись, сказала она, — ты бы не примчалась через несколько дней домой. — И, поднявшись, она вышла в сени.