Якец брался за любую работу и вгрызался в нее со страстью. Он знал ремесло каменщика, умел рубить лес и плотничать. На чердаке у него хранились столярные инструменты, там он, случалось, проводил целые дни за работой. Он сам смастерил себе сундук, разукрасив его замысловатыми узорами, и очень ему радовался.
И все-таки Якец не был ни каменщиком, ни столяром, ни плотником. Руки его ценились только как руки чернорабочего, который нуждался в руководстве. Он был небольшого роста, коренастый, с виду неуклюжий, но в работе сноровистый и быстрый.
У него была чуткая душа. Обычно он был веселым и улыбка не сходила с его продолговатого лица. Когда он видел человека в беде, он молча подходил к нему и глядел сочувственным взглядом.
За неизменную улыбку, особое выражение глаз и детское простодушие, проявлявшееся в его рассуждениях, люди считали Якеца придурковатым. И хотя он уже не был ребенком и дороги больше не гудели под его ногами, за ним закрепилось прозвище «Недотепа».
Эта кличка давала людям право потешаться над ним, испытывать его терпение и выставлять его каким-то придурком. Даже имя его вызывало ироническую ухмылку: имя Якец стало равнозначно слову «дурак».
Над Якецем можно было как угодно издеваться. Его трудно было вывести из равновесия. Спокойно сносил он все насмешки, не пытаясь отвечать тем же. В глазах людей это было только лишним подтверждением его слабоумия.
Обидность своего положения он понял лишь со временем. И тогда ему пришлось пережить немало горьких часов. Он стал взрослым парнем, ему казалось, что его место среди парней, что он должен сидеть с ними в трактире, гулять ночью по деревне. Но парни приняли его враждебно. Он постоянно слышал оскорбления и насмешки, которые все чаще сгоняли с его лица улыбку, больно ранили ему душу, и он возвращался домой с затаенной ненавистью в сердце.
Лишь постепенно, с упрямой настойчивостью он добился того, что парни приняли его в свою компанию. Но и после этого перья на шляпе Якеца смиренно подрагивали, тогда как у других парней они развевались так дерзко, будто вызывали на драку.
Но Якец был доволен и малым. Сам он никогда никого не обижал и старался не давать повода другим себя обидеть.
В том году Дольняковы взяли новую служанку. Она была родом из соседней деревни, расположенной в долине. На второй день он уже знал, что ее зовут Мицкой, а на третий день увидел ее совсем близко. Якец остолбенел, улыбка сошла с его лица, рот сам собой открылся…
Его охватило необыкновенное чувство, какого он еще ни разу в жизни не испытывал. Словно сладкий дурман разлился по его жилам, и от удивления он так и остался с разинутым ртом.
Он сел на колоду, закурил трубку и, не спуская глаз с девушки, молча думал.
Кожа ее была белой, чистой, румянец на щеках казался прозрачным — ну, прямо кровь с молоком. Светлые волосы красиво падали на уши и лоб, синие глаза затеняли густые ресницы. Когда она двигалась, все ее тело трепетало, как у серны.
Мицка заметила, какое впечатление она произвела на парня. Она улыбнулась, не поднимая глаз, и покраснела. Якец в ответ тоже улыбнулся.
Из дома вышла хозяйка. Восхищенные взгляды Якеца не ускользнули от ее внимания.
— Якец! Нравится тебе наша новая служанка?
— Мм… А откуда она?
Мицка залилась смехом, хозяйка сделала жест, показав, что у парня, мол, не все дома, и сказала:
— Из Речины. Пекова Мицка. Разве ты с ней незнаком?
— Не-е-е… — пробормотал он, не в силах произнести ни слова: Мицка смотрела на него с таким вызовом, что у него захватило дух.
— Ты хотел бы на мне жениться? — спросила она.
Парень не мог понять, шутит она или нет. Но он считал, что обязан ответить так, чтобы не обидеть девушку.
— Еще бы, конечно, хотел! — сказал он с чистосердечным простодушием.
Хозяйка громко рассмеялась.
Якец ушел и унес образ Мицки в своем сердце. Он понимал, что она всего лишь пошутила, и все же не мог забыть ее слов. Он думал о ней весь вечер, думал всю ночь и следующий день. И с тех пор она не выходила у него из головы.
Стоя на горе перед своим домом, он все поглядывал, что поделывает у Дольняковых Мицка. Увидев ее, он боялся шелохнуться, пока она не исчезала из виду. На поденные работы к Дольняковым он ходил с особой охотой, стоило только позвать. Когда они с Мицкой оказывались вместе, он не спускал с нее глаз, а если с ней заговаривал, то краснел до ушей.
Люди вскоре заметили, что Якец неравнодушен к Мицке. Появилась новая пища для пересудов и насмешек. Иногда вставляла словечко и сама Мицка.
— Что вы смеетесь? — говорила она. — Вот возьмем и поженимся, кому какое дело?
Все другое Якец пропускал мимо ушей, но только не слова Мицки. Они укрепляли в нем надежду. Он все серьезнее думал о девушке, жизнь без нее казалась ему пустой и невозможной. Мечты о ней скрашивали его существование. В его стремлении к недостижимой цели в самом деле была какая-то детская безоглядность.
Якец не знал жизни. В школу он не ходил, читать не умел. Даже тайны природы супружества были ему известны не до конца. Он знал о них лишь то, что подсказывало ему собственное чутье да бранные слова. Он думал, что в жизни все так же просто, как в детстве.
Только необходимость строить дом развеяла его грезы и спустила его с облаков на землю. Он понял, что если действительно хочет жениться, то должен иметь крышу над головой, а для этого нужно работать за двоих, может, даже за четверых или еще больше…
Размышляя об этом, Якец подошел к родному дому и отер пот со лба. Остановившись, он посмотрел вниз, в долину. И там перед его мысленным взором вдруг возникли смутные очертания нового домика. Ему было страшно думать о постройке, но он не мог отказаться от этой мысли, потому что тогда пришлось бы отказаться от Мицки, а отказаться от нее он был не в силах.
Ужин был уже готов, и его выставили во двор немного остыть. Якец тут же хотел поделиться своими планами с братом, но побоялся.
— Завтра пойдешь к Брдару колоть дрова, — сказал ему за ужином Тоне.
У Якеца кусок застрял в горле.
— Я обещал Дольняковым, — проговорил он медленно, не поднимая глаз. — Луг расчищать.
— А я обещал Брдару. Дольняковы и без тебя обойдутся. Они пригласили Иванчека.
Эти слова еще больше укрепили Якеца в его первоначальном решении.
— Я пойду к Дольняковым, — сказал он твердо, положил ложку на стол, взял шляпу и вышел.
На дороге он громко, радостно засвистел.
Войдя в сени Дольнякова дома, Мицка в удивлении остановилась. Огонь в печи почти погас, на скамье у стены стояла немытая посуда.
В горнице у печи, склонив голову, сидела хозяйка, казалось, она молилась.
— Мы поужинали пораньше, чтобы успеть как следует выспаться, — сказала она, заметив Мицкино удивление. — Завтра много работы.
— Что же вы мне не сказали? — упрекнула ее Мицка.
— Не беда. Ужин на окне. Поешь, вымой миски и тоже ложись спать.
Мицка ела медленно, есть не хотелось. Мысли все время возвращались к тому, что произошло в трактире. Она думала об Якеце, об Иванчеке, о Филиппе, о драке. В душе у нее все смешалось, и словно бы вокруг нее тоже. Она не знала, где искать опоры, куда бежать от своих мыслей…
Отец ее давно умер. Он был возчиком; случилось так, что кони понесли, он попал под телегу и от увечий вскоре скончался. У матери был в Речине дом, где она жила с двумя дочерьми и сыном. Небольшое картофельное поле и две козы, постоянно пасшиеся у реки, не могли прокормить семью. Мать пекла на продажу хлеб и таким путем кое-как сводила концы с концами.
Мать была здоровой, крепкой женщиной, одевалась почти по-городскому. Когда-то она служила в городе кухаркой, была работящей и изворотливой, из любой вещи умела извлечь пользу. Питались они не обильно, но еда была вкусно приготовлена, каждый завалящий лоскут шел у нее в дело. Люди не считали ее бедной главным образом потому, что она пекла белый хлеб, хоть сама его ела редко. Они то и дело обращались к ней со своими затруднениями, с просьбами одолжить денег, но она вынуждена была отказывать, и поэтому слыла бессердечной. И потребуйся ей помощь, она ни в ком не встретила бы сочувствия.
Она отдавала себе в этом отчет и заботилась о том, чтобы семья не знала нужды. Когда Мицка подросла, она должна была поступить в услужение. Соседи диву давались. Они полагали, что эта женщина могла бы не отдавать своих детей в люди, и считали ее алчной.
Мицка не противилась решению матери. Работы она не боялась, лишь бы досыта кормили. Ей и дома приходилось работать целыми днями. Ребенком она пасла коз у реки и, когда возвращалась домой, получала на ужин жидкую кашу. С грустью поглядывала она на буханки белого хлеба, испеченные на продажу.
Мать держала ее строго. Кроме унаследованной от матери некоторой самонадеянности сознания своей красоты, Мицка ничем не отличалась от других девушек.
Она знала, что красива, подмечала взгляды людей, слышала лестные для себя слова. Одевалась она со вкусом, всячески стараясь поддержать свою славу красавицы. Эта слава в значительной мере помогала ей переносить бедность.
И все же бедность порой так ее мучила, что она избегала знакомиться с парнями. Боялась разочарования. Ведь ее вовсе не считали бедной, а она прекрасно понимала, что у матери ее ничего нет и что ей нечего ждать от нее приданого. Она думала, будто парней, кроме ее красоты, прельщают также и деньги, которых на самом деле не было. Ей хотелось каждому сказать: «Все, что у меня есть, на мне. Больше ничего нет. Если я нравлюсь тебе такая…»
На ярмарке в соседней деревне она как-то встретила парня с лицом барчука. Они танцевали, но он так и не назвал своего имени, а она потом частенько думала о нем. Но когда он пришел к ней под окно и, пьяный, начал говорить всякие гадости, он стал ей противен. И все же она хранила в памяти его образ и искала человека, похожего на него лицом, но с другою душой.
Поступив на службу в Залесье, она снова увидела того самого красивого, по-городскому одетого парня; это был Филипп. Она не хотела с ним знаться. Он был ей неприятен, и все же глаза помимо ее