воли нередко останавливались на нем. Много раз она задавала себе вопрос: «Почему он такой?»
Ей нравился Иванчек, крепкий и рослый парень, умевший вести себя, как подобает мужчине. Однако она прислушивалась не только к голосу своего сердца, но и к голосу разума. Ведь не вечно же ей служить у чужих людей! И к матери надолго вернуться она не могла. Если бы выбор зависел от нее, она выбрала бы красивого парня, у которого был бы только беленький домик да работящие руки. У него — немного, у нее — ничего, кроме кое-какой одежонки: это бы ей подошло! Но у Иванчека был большой дом, поле и покосы, а в хлеву стояли четыре коровы да пара волов. И это ее смущало. Что она принесет в дом?
При мысли о домике и работящих руках перед ее мысленным взором возник Якец со своей вечной улыбкой и детским простодушием. Он ей совсем не нравился. Единственное чувство, которое он в ней вызывал, когда другие его задевали и дразнили, была жалость. Она знала, что он беден; а дома, даже самые маленькие, не вырастали из земли как грибы. Было бы настоящим чудом, если бы парень выполнил свое обещание, которое она и не принимала всерьез.
И все же вдруг Якец выстроит дом, что тогда? Скажем, придет к ней в один прекрасный день, возьмет за руку и поведет к новому дому: «Смотри, вот дело моих рук. Ну, а ты сдержишь свое слово? Если ты меня обманешь, я подожгу дом».
Мицка живо представила себе эту сцену. Что, если он и вправду построит домик, разве тогда он не будет достоин ее руки?
Да или нет?
Мицка тихонько усмехнулась. В ту же минуту она услышала ликующий свист Якеца. Мицка ощутила его всем своим существом, он проник ей в самое сердце.
Она сняла приколотый к груди букетик и поставила его в стакан с водой.
Еще не совсем рассвело, а Якец уже стоял у Дольняковых в сенях и смотрел на Мицку, которая ставила в печь горшки и лишь раз искоса на него взглянула.
Потом расчищали луг. Грабли срывали с земли мох, выгребали из-под молодых дубков и грабов принесенные ветром прошлогодние листья, которые цепко пристали к земле. Сквозь мох кое-где уже проклевывалась молодая травка, из-под листьев пробивался морозник. Листья и сучья сваливали на проплешины и поджигали. Камни собирали в корзины, относили их и скидывали в овраг за лугом.
Иванчек не пришел помогать соседям. У Мицки сразу испортилось настроение. Якец с болью заметил это. Мицка все время оглядывалась по сторонам, на лице ее не было улыбки. Якец попытался было с ней заговорить, но она на него едва взглянула. О вчерашнем разговоре она, казалось, уже забыла.
Они столкнулись за кустом ореха, ветви которого склонялись до самой земли.
— Мицка, — сказал Якец, — что ты мне вчера обещала?
— Что? — девушка удивленно на него посмотрела.
— Букетик.
— Букетик? Ах да. Я его дома забыла.
— А вечером подаришь?
— Зачем он тебе? Он уже завял. Я тебе лучше гвоздику подарю.
— Когда?
— Когда луг скосим.
Якец оторопело смотрел на нее, не понимая, смеется над ним девушка или нет. Губы ее тронула легкая улыбка.
— Правда, правда, — сказала она, увидев, что он все еще стоит на том же месте. — Или ты мне не веришь?
На душе его стало легче. Он схватил большую охапку листьев и понес ее к уже затухающему костру. Огонь снова вспыхнул, мокрые листья дымили. Ветер прибивал дым к земле, так что костер напоминал жертвоприношение Каина.
Прошло несколько месяцев. Все кругом покрывала буйная зелень, сквозь густую листву деревьев пробивались горячие солнечные лучи, над цветами вились шмели и пчелы. Земля в ярком многоцветье покоилась в тишине жаркого летнего дня.
Большой луг Дольняковых скосили. Чуть пожухлую траву растрясли, и все воскресенье она пролежала на лугу. Солнце припекало, и к вечеру под ногами уже шумело сено.
В понедельник, едва наступило утро, на лугу замелькали белые передники девушек и засученные рукава парней. Солнце еще не успело осушить росу, а девушки с граблями уже переворошили сено, уложив его в новые, более высокие валки, отгребли сено от кустов и молодых дубков на солнце и растрясли, чтобы оно как следует просохло.
На лугу царило радостное оживление — день был ясный, все вокруг благоухало, работала одна молодежь. Парни и девушки двигались по лугу, сходились и снова расходились. Звучали задорные слова, которым вторил смех, то и дело заводились разговоры, от которых ничуть не страдала работа, искрились весельем шутки, шелестело сено.
Якецу хотелось быть поближе к Мицке. Но когда Дольняк распределял работу, он поставил перед ней Иванчека.
Якец огорчился. Он не забыл ни обещанной гвоздики, ни своих планов насчет будущего домика. Он твердо верил, что выстроит дом и что Мицка не нарушит данного слова. И втайне уже считал ее своею. Досадно, что в этот день он не сможет быть с нею рядом. Он не в силах был ни следить за ней, ни прислушиваться к ее болтовне и смеху.
Когда бы он на нее ни глянул, он всякий раз видел, что она улыбается. Мицка работала без отдыха. Дойдя до конца луга, она повернулась, чтобы идти обратно, и взглянула на Иванчека. Тот поплевал на руки и что-то сказал ей.
Якец готов был отдать что угодно, лишь бы расслышать сказанное. Что такое мог говорить ей этот человек, почему у нее такой счастливый вид? Вот бы у него поучиться! Сам он не отличался красноречием. Для него это было самое трудное дело на свете. Да и нужно ли говорить что-то такое особенное, если она все равно будет его женой? Он умел только смотреть и улыбаться.
Он много раз слышал, как парни разговаривают с девушками. Но разговоры эти казались ему слишком глупыми. Дразнят, переливают из пустого в порожнее. Болтают всякий вздор.
Якец не видел в подобных разговорах ничего глубокомысленного. Но у него самого так не получалось. Бог весть, может быть, за этими простыми словами кроется недоступное ему очарование или глубина? Да, за ними что-то должно скрываться.
Однажды и он попробовал говорить, как другие.
— Откуда у тебя эта гвоздика? — спросил он Мицку.
Спроси ее кто-нибудь другой, она ответила бы: «Угадай!» Но ему она сказала:
— Ах, Якец! Вот тоже мне умник! Разве ты не знаешь, где растет гвоздика?
Он был в отчаянии. Понимал, что молчание делает его неприметным и еще более невзрачным, но не видел выхода. Вот и сегодня на груди у Мицки приколота гвоздика. Словно алый огонек горит на белой блузке.
Разве весной она не обещала ему гвоздику? Цветок все время стоял у него перед глазами. Он готов был отдать за него полжизни.
Еще раз переворошив сено, работники присели закусить в маленькой тенистой ложбинке и тесно сгрудились вокруг миски с отваренными сухими грушами. Якец на этот раз примостился рядом с Мицкой, колени их соприкасались.
Окончив завтрак, люди расположились немного отдохнуть в тени. Якец с трудом дождался этой минуты и наконец сказал:
— Мицка, подари мне гвоздику!
Мицка растерялась. Невдалеке растянулся на траве Иванчек и курил сигарету. Он зорко поглядывал в их сторону, от внимания его не ускользало ни одно движение, ни одно слово.
Якец выпил несколько стопок водки и слегка охмелел, а потому был смелее обычного.
— Мицка, подари мне гвоздику! — повторил он.
— Не приставай! — отрезала она. — На что тебе гвоздика?
— Ты же обещала.
— Когда?
— Весной.
Да, Мицка вспомнила об этом. Но она никогда не думала, что он посмеет ей напомнить.
Иванчек смотрел на Якеца и Мицку. Он заметил, что девушка колеблется, не зная, как поступить. Когда ему показалось, что она вот-вот отколет от блузки гвоздику и даст ее Якецу, он со смехом крикнул:
— Мицка, подари гвоздику мне!
Якец молча уставился на товарища. Мицка чувствовала себя между двух огней и не знала, что ей делать.
— Никому не дам, — решила она наконец.
— Мицка, подари мне гвоздику! — повторили оба парня в один голос.
Девушка видела, что они не отвяжутся, надо было что-то придумать. И она придумала. Иначе поступить она не могла, не желая обижать ни того, ни другого.
— Зажмурьтесь оба! — велела она. — А я подкину цветок. На кого упадет, тому и достанется.
По-детски простодушный Якец и вправду крепко зажмурился. А Иванчек и не подумал закрыть глаза. Мицка подбросила гвоздику так, чтобы она упала на Иванчека. Тот поднял ее и прицепил к шляпе. Все произошло быстро и бесшумно.
Якец долго ждал, зажмурившись. Когда он наконец открыл глаза, все рассмеялись. Гвоздика алела на шляпе Иванчека, а Мицка молча бросала взгляды на Якеца, умоляя не сердиться, она не могла иначе.
Якец не рассердился. Он не мог на нее сердиться. И все же на сердце легла неведомая тяжесть. Иванчек стал ему ненавистен. Якец встал и исчез за кустами.
Удары, которые сыпались на Якеца, нелегко было снести. Они врезались в душу, следы их не заживали. Но парень упорно шел к намеченной цели.
Над всеми его думами и поступками тяготела одна мысль: «Я должен построить себе дом». О Мицке он не мечтал теперь так горячо, как прежде, стремясь лишь к тому, чтоб не угасло желание строить дом. Якец был убежден, что Мицка, как созревший плод, сама упадет к нему прямо в руки, если план его осуществится. Постройка дома стала основным стержнем его жизни, заботы о ней не покидали его ни во сне, ни наяву. Он постоянно что-то подсчитывал и улыбался.
— Хочу рассчитаться с тобой за поденную работу, — сказал ему Дольняк.
— Уступи мне несколько сосен, если тебе все равно, — ответил ему Якец.
— На что тебе сосны?
— Дом буду строить.
Мицка слышала это, но не проронила ни слова, даже не усмехнулась. Зато рассмеялся Дольняк.
— Что ж, мне еще лучше, — сказал он. — Я охотней плачу натурой, чем деньгами. А когда тебе они понадобятся?
— Осенью. Весной начну строиться.
То же самое было и с Рупаром.
— Я тебе должен еще с прошлого года, — сказал ему сосед. — Да все нет денег. Уж как-нибудь сочтемся.
— Сочтемся, — согласился Якец и задумался, уставившись взглядом в землю. — Сочтемся, — повторил он еще раз. — Уступи мне клочок земли, на котором я мог бы поставить дом.