Так что пока помещаем её хотя бы в этой книге.
Отсюда-то она уж точно никуда не денется.
В «Городе с призрачной стеной» (рассказе Мураками, написанном пятью годами раньше, который и лёг в основу фабулы «Конца Света») у героя есть девушка, которая долго страдает странной душевной болезнью, а потом кончает с собой. В частности, она рассказывает герою, что сейчас в этом, внешнем мире, существует лишь её тень. А сама она существует совсем в другом мире и в другом месте – у себя внутри.
– Город обнесён высокой стеной, – говорила ты. – Не очень большой, но и не такой тесной, чтобы в этом городе задохнуться.
Так Город получил свою Стену.
А ты всё говорила дальше, и постепенно по Городу побежала Река, а через неё перекинулось три моста, появились Колокольня и Библиотека, заброшенный Литейный Заводик, а рядом – нищенское общежитие.
В тусклых лучах заката мы стояли, соприкасаясь плечами, и смотрели на этот город[75].
Что важно: в финале того рассказа герой не остаётся в Городе, а убегает в другой мир вместе с тенью. А в предисловии к русскому изданию «Страны Чудес» сам Мураками пишет:
Повесть опубликовали в одном литературном журнале, но мне самому не очень понравилось, как я её написал (если честно, у меня в то время не хватило мастерства придать хорошей задумке нужную форму), и поэтому я не стал заводить разговор об отдельном издании, не стал ничего переписывать, а просто отложил рукопись на потом. Чувствовал: придёт время – и я к ней вернусь. Эта сюжетная линия очень много значит для меня, и я долго искал в себе силы, чтобы переделать её как надо.
Как надо?
Да, я подумываю о том, чтобы написать для «Конца Света» продолжение, – отвечает Мураками читателям. – Или, по крайней мере, нечто связанное с этими образами – о том, что случилось с героем и его женщиной, когда они ушли в Лес, и т. д. Возможно, не очень скоро – но когда-нибудь напишу. Некоторые линии этой истории мне и самому хотелось бы отследить дальше[76].
По-японски роман называется так: «Сэкай-но овари то Ха: добойрудо ванда: рандо».
По-английски – «Hardboiled Wonderland and The End of the World».
То есть название романа перекручено, как лист Мёбиуса, даже на уровне языка.
Так, перед нами целых три литературных штампа: «Hardboiled», «Wonderland» и «The end of the world». Благодаря умнице Заходеру (пухом земля ему), мы уже как бы знаем, что «Wonderland» – это «Страна Чудес». «The end of the world» – тоже ясно: «конец света» и больше почти никак. Но что делать с «Hardboiled»? Ведь это термин жанровый. В 30-40-е годы ХХ века на смену классическим детективам, в которых Шерлок Холмс или Эркюль Пуаро в спокойной обстановке разматывали нити преступления, пришли «hardboiled detective stories», где сыщику ещё и самому нужно ноги уносить… Но у нас нет традиций своих детективов.
Нет, Григорий Шалвович, я не исключаю, что Фан дорин – уже русский Джеймс Бонд. Но отдельного названия для подобной литературы вы же сами пока не придумали.
Тогда я решил поколдовать в духе перевода «Pulp Fiction». «Криминальное чтиво» – динамичнее. «Буль вар ное чтиво» – для такого фильма всё-таки вяловато.
«Страна Крутых Чудес»?
Начал проверять «на живых людях» – те морщатся: дескать, в слове «крутой» слишком сильна коннотация с жаргоном «новых русских»… На литературных вечерах в «Проекте О.Г.И.» и в Хабаровске предлагал аудитории вместе придумать название. И триста человек одновременно сидели и сообща «рожали» название романа. Получилось очень весело, я даже не ожидал. Хотя ничего путного так и не вышло. И лишь чуть позже в каком-то полубреду-полусне пришёл на ум вариант «без тормозов», на котором я и остановился.
Поменять же в русском названии порядок «Страны» и «Конца Света» пришлось ради элементарной певучести и той самой ритмики, которую ставит во главу угла сам Мураками. Тем более, что начинается книга именно со «Страны Чудес».
Воистину, чтобы разгадать все загадки этого «хардбойлда», пришлось бы написать отдельный роман…
Но всё же к самой главной загадке, непосредственно связанной с японским языком, я поместил ключ – «Комментарий переводчика» в конце книги. Судя по письмам, многие сумели воспользоваться этим ключом по назначению. Хотя и не все.
Вот он, этот комментарий:
КО́КОРО (яп.):
1) Душа, сердце, чувство, мысль, воля, память.
2) Суть, сущность, смысл, разгадка, ответ.
От звукоподражания коро-коро – кубарем, кувырком. «Ко́ро-ко́ро кава́ру» (идиома) – меняться, как флюгер на ветру.
Из Японско-русского словаря изд-ва «Кэнкюся» под ред. Т. Фудзинума, Tокио, 2000.
Признаюсь, вставляя этот комментарий, я рисковал: а вдруг какие-то читатели обидятся – ну вот, тоже мне переводчик, свою работу на читателя перекладывает, трудись теперь за него. И всё же я надеюсь, что подобный ход позволит читателю растянуть удовольствие от этой книги в голове «на подольше». А кому-то, возможно, даже захочется сразу перечитать.
Как и предыдущие книги, весь шестисотстраничный роман закручен на противостоянии миров, в каждом из которых герой отчаянно ищет спасения. Но если в «Стране Чудес» он пытается спасти своё сознание, то в «Конце Света» этот же человек пытается обрести нечто большее (для рассказчика, по крайней мере) – собственную… человечность?
По-японски это и называется «кокоро» – столбовое понятие японской этики и эстетики. Нечто обратное сознанию – и потому в принципе непознаваемое. И переводимое всякий раз по-разному, исходя из контекста.
Вот что искал в библиотекарше герой, когда играл ей на аккордеоне и вылавливал её сны в светящихся черепах единорогов.
Вот что она пыталась вновь обрести, вспоминая пропавшую мать.
– Найди мне меня, – просит она Читателя Снов, а в оригинале это – «найди моё “кокоро”». Именно «кокоро» (введем же это замечательное слово в наш обиход!) он отыскал в старом черепе животного, умершего от бремени человеческих грехов, – «кокоро», сердцевой элемент иероглифа «любовь». И полюбил эту женщину, даже не понимая этого, бросив ради неё свою тень, уже уговорившую его бежать из этого мира. Для него не могло быть другого мира: он создал этот и был за него в ответе.
Что же это по-нашему?
Душа? Но потерявший душу в нашем понимании – злодей, а они – не злодеи, они просто добрые и несчастные люди, потерявшие себя. Не говоря уже о том, что для понятия «душа» у японцев есть вполне адекватное слово «тамасии».
Сердце? То же самое, даже хуже. Тем более, сама фраза «найди моё сердце» – какой-то эстетический кошмар.
Память? Но потерявший память – счастлив, а они несчастны по определению.
Вконец отчаявшись, пользуюсь случаем и спрашиваю у самого Мураками. Ответ получаю такой:
– По крайней мере, в моих романах считайте, что «кокоро» – это нечто соединяющее память и человеческую теплоту.
– Хм… Похоже, на русском это всё-таки душа, спасибо, – отвечаю я навскидку. И тут же опять утопаю в сомнениях. Всё-таки у нас к душе (а особенно – к её отсутствию) слишком своё, «христианутое» отношение. Да и вообще здесь же явно не о душе речь. Разве это наша душа решает, нести нам сегодня душу на исповедь или ещё подождать?
Воля? Близко, но не тепло… Сами знаем, что вышло из «воли к власти». «Человеческой теплотой» там и не пахло.
Какое-то время мне мерещилось, будто «кокоро» – это старинное русское слово «ум». Который теряют, с которого сходят, которым крепки, которым умеют, который у всех и каждого то и дело «заходит за разум», и от которого все мы страсть как любим время от времени помучиться-пострадать. Непременный атрибут фольклора, главное действующее лицо тысяч пословиц и поговорок. Кого с ним (как и без него) только не встретишь! Просто не лексическая единица, а какой-то флюгер на ветру…
И всё-таки – не то. Слишком «от ума». А что ж тогда «от сердца»?
Ведь «кокоро» – это, скорее, мироощущение. Когда ты вошёл в гармонию с окружающим миром, умом и сердцем и наконец-то научился в нём жить. Каким бы трудным он ни был. Но который больше не хочется покидать.
Я отвернулся от Омута – и побрел по снегу к Западному Холму. Там, за Холмом, раскинулся Город, текла Река и дымилась труба Библиотеки, где меня ждали она и аккордеон.
И тут я увидел, как в густой, седой метели надо мной проплыла огромная белая птица. Перелетев через Стену, она повернула на юг и растворилась в заснеженных небесах.
И только снег скрипел под башмаками.
В итоге вместо «кокоро» я расставил возвратные глаголы и фразеологизмы из ряда «своё я», «настоящее я» и т. п. И лишь когда без конкретных образов было уже совсем не обойтись – вставлял, по ситуации, «память» или «сердце». Также неплохо срабатывали замечательные русские выражения вроде «вышел из себя» (какая шикарная картина, представим только), «сам не свой», «сам по себе» и так далее.
Просто я понял: лучший способ перевести это слово – вообще его не переводить.
Сегодня японцы, в зависимости от обстановки, активно употребляют до четырёх разных «я» (на самом деле их больше, хотя куда вежливее не «якать» вообще):
1. Высокое: ВАРЭ (ВАГА) – когда говорят о своей фирме, стране, коллективе и т. п.
2. Всеобщее: ВАТАКУСИ (сокр. – ВАТАСИ) – для общения с внешним миром. Практически единственное «я», которое дозволено женщинам – в любых ситуациях, от высокого приёма до интима.
3. Интимное: БОКУ – мужское «я» для общения с близкими, женой, любовницей, друзьями, а также для разговора мужчины с самим собой.
4.