Почему же Боку не сиганул в Омут с тенью?
Она ж его убедила! Вон, даже слезу пустил. Ладно, кричит, бежим завтра в три, это место не для меня. А у самого Омута что – сдрейфил?
И я понял, что народ у нас по инерции ожидает «экшна» в западном выражении. Ему, понимаешь, привычно-приличного вестерна подавай. И когда в обертке вестерна ему подают «супер-истерн», не сразу считывает. Помню, как меня поразил «Герой» Чжана Имоу[81]! Давно такого остолбенения не испытывал. То есть сидел в кинозале натуральным столбом. Так она меня накрыла, Красотища Азии. А у нас это кино как-то мимо народа прошелестело, хотя и реклама, вроде, была неплохая. Жаль. Там ведь, по сути, задаётся всё тот же «великий азиатский вопрос»:
Почему Безымянный не укокошил-таки Императора?
– Что происходит? – спрашивает Кики.
– Ку-ку! – отзывается Мэй.
Привет!
Купил сегодня на Синдзюку нового Стинга – ну люблю я его, ничего не могу поделать. Боялся ещё: сколько уж он ничего новенького не выдавал – может, спелся? Как бы не так. Роскошный альбом. Первую песню поставил – и сразу руки зачесались, как это по-русски можно спеть. Вот что получилось:
Внутри меня – коробка звёзд,
Что до сих пор закрыта.
Внутри калека прячет шрам,
Внутри птенец на землю пал,
Внутри поёт труба отбой:
«Измена, мы разбиты!»
Внутри отряд бежит назад,
Мы прячем головы в грозе,
Снаружи ливень хлещет,
Снаружи гром всё резче,
Снаружи нас зальёт вода:
Таран врага
уже стучится в ворота́.[82]
Или «во врата»? Тут ещё подумать бы, но в общем где-то так… Не песня, а какое-то Идеальное Отчаяние. Которого, как ты понимаешь, не бывает, как не бывает идеальных текстов. Правда, дальше там про любовь, от которой всё взрывается к чёртовой матери, так что всё в порядке, но именно эти строчки меня чем-то торкнули. Может, безнадёгой своей, не знаю.
И вот тут я прошу внимания.
(Рассказчик садится на пол и раскрывает книжку Е. Гришковца.)
Однажды я узнал… Точнее, не совсем узнал… Прозрение какое-то наступило. В общем, я понял, что такое Слабость. В этом есть, конечно, заслуга – или всё же вина? – одной удивительной японской женщины, но ты же знаешь, как это часто бывает: женщины – лишь зажигалки для наших моторов, а у нас, дураков, первым делом всё-таки самолеты… В общем, я был без ума от неё, она без ума от него. Но охотно спала и со мной, хотя к рассвету всегда выгоняла. А потом устала от грустной необходимости выгонять и перестала соглашаться, чтобы я оставался с нею на ночь. Нет, она хотела бы, правда, но заранее знает, как ужасно от всех этих мыслей наутро… А я хотел большего, а большего – мне – она дать не могла. А я верил, что надо быть сильным. И старался отдать ей всё, что у меня есть. Она брала, но ничего не менялось. А он, «слабак», всё лениво ждал, когда она бросит «своего бешеного иностранца», как надоевшую заморскую игрушку, и всё равно к нему приползёт. И она – умом – ненавидела его за это, и знала, что он изменяет ей с кем попало, но, даже всякий раз впадая в кому, готова была это терпеть, от чего лишь ещё больше ненавидела саму себя. И однажды, спасаясь от всей этой ненависти, взяла себя за шиворот и наконец-то захлопнула передо мною дверь.
Но в те минуты, когда мы с ней общались-таки как нормальные люди, она призналась мне, что из «Охоты на овец» ей особенно запомнился Крысин рассказ о Слабости.
– Слабость внутри человека гниёт, и гниль эта разрастается. Как гангрена. Я в себе это обнаружил ещё подростком. Психовал страшно… Знаешь, что происходит с душой, когда что-то медленно, годами разлагается у тебя внутри – и ты это всё время чувствуешь?.. Тебе, пожалуй, этого не понять, у тебя с этим всё в порядке… А между тем, это и есть Слабость. Как генетическая болезнь. Сколько ни изучай её в себе – вылечиться невозможно. И сама она не проходит в одно прекрасное утро. Только становится хуже и хуже с годами, и всё…
– Погоди. Слабость чего конкретно?
– А всего. Слабость морали. Слабость сознания. Слабость человека из самого факта его существования…
– Тогда получается, что сильных людей вообще не бывает!
– Опять ты обобщаешь! Конечно, у всех есть свои слабые стороны. Но Настоящая Слабость, так же как и настоящая сила, встречается крайне редко. Всепожирающая Слабость, от которой душа утопает в беспросветном мраке – такая слабость тебе неведома. Но она встречается у других людей. Люди-то разные. Всех под одну гребёнку не пострижешь…
– Люди разные, – говорит Крыса. – Есть сильные, есть слабые. Сильные давят слабых, везде дискриминация, все богатые – говнюки. Посмотри сам – этот мир слишком прогнил в своей аморальности, он слишком несовершенен. Это Город-Урод, который лакомится душами невинных тварей. Бежим отсюда к чёртовой матери, я знаю куда и как. Вон, в Австралию сто пять очков набираешь легко, всех делов-то – бумажки заполнить… Чего тут думать? Ты же сам знаешь, тебе здесь не место. Что тебя держит? Баба? А что ещё?
– Ты можешь понять, что такое долг? – говорю я. – Не могу же я бросить мир, который создал, и людей, которых породил, даже не спрашивая их согласия! Прости меня, если можешь… Но я правда должен остаться. Здесь тоже мой мир. Эта Стена окружает меня самого, эта Река течёт у меня внутри, а дым валит оттого, что я сжигаю себя – сам, своими руками…
Занятно устроено японское слово «человек». Звучит оно так: «НИНГЭ́Н» – и состоит из двух иероглифов: НИН (знак человека) и ГЭН (между). «Меж людей», в общем. А иначе и не человек вовсе, а только буквица от него. Ноль без палочки, свечка без фитиля. Баба без мужика и тень без хозяина.
Но из чего состоит это «между»? Да это же МА, ключевое понятие эстетики ваби! Тот самый знак, в котором слились воедино понятия Времени и Пространства. Состоящий из двух элементов: Солнце в Воротах[83]. Утро нового дня. Начало и конец цикла.
Пространственно-временные отношения представлены двумя иероглифами («солнце» и «ворота»), которые в японской культуре слились. Пространство и время слились друг с другом, потому что если представить, что мы движемся со скоростью света, то временная ось (вектор) начинает искривляться. Если отталкиваться от Бахтина, японское «ма» можно назвать хронотопом, то есть в одно слово входит понятие временного и пространственного, это особое восприятие пространства и времени[84].
Любопытно, что схожее отношение к Хаосу можно найти и у древних славян. Так, день Ивана Купалы (27 июня) – не что иное, как праздник летнего солнцестояния, то есть явления людям бога Солнца. При всей широте толкований многие историки сходятся в том, что это божество именовалось Сварог («небесный огонь»), а у восточных славян – Ситоврат, или Солнцеворот – что, вполне возможно, также трактовалось и как «врата Солнца».
Так вот, мне кажется, все книги Мураками – о пути человека вперёд к началу своего цикла. Обратно к людям, и через это – к себе самому. О пути, который так трудно даётся, когда начинаешь отвечать за то, что творишь в жизнях людей вокруг. А не творить нельзя. Без этого никогда не найдёшь своё «кокоро», ибо это и есть жизнь, которая не кончается, ведь твоя личная смерть – «всего лишь составная часть общей жизни».
Басё на склоне Фудзи писал: «В конце концов, просидев в горной хижине около года, я понял: в самом одиночестве нет ничего интересного. Нести своё одиночество в повседневность – вот настоящее искусство».
А герой-конвертор на причале Харуми, положив руки на руль, познаёт совершенство этого мира, приняв его несовершенство:
Я подумал о дожде. Дождь в моей памяти то ли идёт, то ли нет. Но дождь, что падает с неба, всегда достигает земли. И приходит ко всем и каждому – к улиткам, оградам, коровам… Настоящий дождь не остановить никому. И никому не избежать его. Дождь всегда раздаёт всем по справедливости.
В последний день уходящей жизни он признавался миру в любви. И, наверное, чувствовал себя счастливым, вспоминая всех, кого хотел бы осчастливить сам. И хлынул дождь, который не остановить никому. Свой, личный дождь – как и всё в его мире. Дождь, который всегда раздаёт всем по справедливости, и который не кончится никогда… А кто не верит – тот и слаб. Слабостью Крысы, который только и делает, что подыхает в каждом романе. А всё потому, что в «кокоро» не верит, дурак. В то, что связывает ум с человеческой теплотой. Полушария мозга, мужа и жену, человека и дело, писателя и книгу, тот мир и этот. Тебя – и твою тень от Солнца, встающего в воротах Храма.
– Прекратите ваше метафизическое словоблудие! – закричали на меня из актового зала в одном из очень культурных заведений нашей необъятной родины. – Так он умирает или не умирает?! Что нам думать-то?
– Ну хорошо, – вздохнул я. – Думайте так: если вам кажется, что вы почувствовали «кокоро» этой книги, то для вас он не умирает.
– Иначе писать книги нет никакого смысла, – эхом отозвался в моей голове Дерек Хартфильд.
– А главное – верить… – устало выдохнул Сталкер, прислонившись к мёртвой сосне.
Всё дело в том, что Крыса должен каждый раз умирать – и рождаться в новой истории. Он обречён на этот замкнутый круг до тех пор, пока ты, его герой, не вырастешь окончательно. Для этого он и существует; он – твоя молодость в каждой отдельной книге. Так сказать, «по Крысе на роман»… Для окончательного же выяснения отношений с призраком твоей молодости к тебе «приставлен» Человек-Овца. Который в очередной раз соединит тебя с твоим прошлым. И если ты наконец победишь себя, покончит с собой, как в «Дэнсе». Твой Крыса внутри тебя отчаянно сопротивляется любому твоему взрослению, но однажды – и ты знаешь это – всё равно будет вынужден отступить. Да, Питеру Пэну некуда приземляться, вдруг поймёт он. И Кэрроллу не попасть в