Wonderland. И он наконец согласится с этим. И опять умрёт.
Схему выживания см. выше.
– Думаю, ты не очень хотел бы встретить на этой тропе жаббервога! – сказал старик и смачно захохотал.
– Пожалуй… – поддакнул я. Жаббервоги, бандерлоги, что угодно. Встречаться в кромешной тьме с тем, чьего вида не представляешь, хотелось меньше всего на свете.
По-японски это страшное слово, которого не бывает, произносится «ямикуро». Иероглифический перевёртыш от любимого словечка писателя, «кураями» – мрак, чернота. Именно так назывались подземные упыри в «Стране Чудес», что-то вроде рыб-мутантов, хотя описаний их облика нет. Только однажды мы слышим, как шлёпают по мокрой скале их мерзкие плавники, да симпатичная толстушка рассказывает, как они обгладывают людей своими зубами-свёрлами до последней косточки. Больше об их внешности мы не встречаем ни слова[85]. В их названии автор просто намешивает черноты: неизвестность всегда страшнее.
Как только я ни пытался их обозвать! Чуть мозги не сломал. «Черногрызы», «мракоглоты», «тьмутараки» какие-то… В общем, не страшные совсем. Долго думал, но поскольку это слово-перевёртыш, из головы всё никак не выходила «Алиса» с её снарками-змеякулами. Вот и в названии – «Страна Чудес», и в дырку герой под землю провалился вслед за «розовым кроликом». Похоже, нужно эту же линию выдерживать, но ненавязчиво – чтобы и страшно было, и как можно непонятнее. «Бармаглот»? Слишком комично и узнаваемо. А вот его оригинальное имя, Jabberwocky — похоже, на русском в самый раз. Само это «жаббер» очень подходит – и рыбное, и противное. Хотя, конечно, у автора бы спросить. А ну как «Алиса» здесь ни при чём? Жаль, было бы красиво…
И вот, переведя уже половину романа, я получил возможность слетать в Токио. В 2002 году, когда игнорировать «интервенцию» Мураками в Россию стало уже невозможно, у посольства Японии в Москве появилась идея – послать меня к нему на интервью. Японский МИД пообещал оплатить поездку, я с радостью связался с конторой писателя по электронной почте, получил визу, собрался, приехал, взял интервью[86]. И уже обуваясь в прихожей, вспомнил:
– Мураками-сан, а сочиняя слово «ямикуро», вы думали о Jabberwocky? Стоит ли это слово переводить так, чтобы читатель невольно вспоминал «Зазеркалье»?
Автор наморщил лоб и уставился в пол секунд на пять, вспоминая. А затем вдруг хитро улыбнулся:
– Специально, по-моему, не думал, но… мне нравится ваша идея. Давайте!
Попрощавшись, я вышел из его конторы, сел на лавочку рядом, закурил и попытался сообразить, в чью реальность меня занесло.
Что же получается? Только что на моих глазах японский писатель добавил яркий англоязычный штрих к русской версии своего романа семнадцатилетней давности. При этом – даже не зная русского. Всего лишь потому, что ему «понравилась чья-то идея». И чья? Его же переводчика.
М-да. Учила мама – сиди за партой тихо и не подсказывай…
Докуриваю. Знойный Токио конца лета. Вечер пятницы, конец рабочей недели. Прямо сейчас миллионы галдящих людей заполняют улицы огромного мегаполиса, с чувством большой ответственности намереваясь из последних сил отдохнуть. Но здесь, в переулке за музеем Нэ́дзу, до странного тихо. Лишь платаны шелестят столетними кронами в рощице за спиной, да колокольчик монаха звенит на маленьком кладбище при буддийском храме напротив.
«Что происходит?» – слышу я голос Кики. И тут меня осеняет.
А ведь он просто ещё раз пожал на том свете руку Льюису Кэрроллу.
Лариса, Россия:
Сюжеты ваших произведений основаны на личном опыте? Или всё это плод вашего воображения?
Харуки Мураками:
В девяноста случаях из ста – это то, чего я в действительности сам не испытывал. Моя собственная жизнь – довольно скучная и спокойная вещь.
Но, я думаю, работа писателя и заключается в том, чтобы из мелкой повседневной жизни извлекать большую, глубокую драму. Выбирать из будничных вещей суть – и перемещать её в нечто особенное, в более яркую по цвету иллюзию.
Ещё я страстно прислушиваюсь к рассказам других людей. Люблю следить за происходящим вокруг меня. Одна из задач писателя – научиться наблюдать за людьми, не давая им оценки. И, комбинируя эти наблюдения, создавать свои истории[87].
– Да, а какого пола у вас тень? Ну, то есть у Боку в Конце Света.
– О… Это очень сложный вопрос.
– Но в японском это можно скрыть. А на русском то и дело приходится глаголами указывать, «он» это или «она». Особенно в прошедшем времени.
– Ну… Попробуйте и так, и эдак, а потом расскажете, что получилось.
Просто голова кругом. Вариант «версия женская, версия мужская» здесь, конечно, не пройдёт. Было уже. Да и не по-муракамски как-то…
Вот так Тень в «Конце Cвета» осталась без пола. Слава богу (хотя случайно ли – хороший вопрос), действие там происходит в настоящем, а точнее – в «вечном» времени. Когда Тень «говорит» или, скажем, «смотрит на меня», мужчина это или женщина – непонятно. И только в диалогах иногда приходилось выкручиваться, когда «она» говорит в прошедшем. Не будь у нас безличных глаголов, я бы утоп.
Куда сложнее было отследить в переводе всех потенциальных двойников – кто и что в «Стране Чудес» кому и чему соответствует в «Конце Света». И сделать так, чтобы и в русском тексте их параллельность прослеживалась. Ну, с главным героем понятно. Громила Страж со своими лезвиями – это бандит-Верзила с ножичком. Старик профессор – седой Полковник. «Здесь» всю дорогу дождь – «там» всё время снег. Один герой читает мировую классику, другой – старые черепа. Один ест простую, ностальгическую еду из рук Полковника или Библиотекарши – другой трескает разносолы из супермаркетов да гурманствует в итальянских ресторанах. Библиотекарши тоже вроде удачно совпада… Э, стоп. С женщинами у него вечно какая-то ерунда. А куда девать симпатичную толстушку? К единорогам? Но единороги – это жаббервоги. Да и с толстушкой он перевязывался веревкой в Подземелье точно так же, как хотела «сцепиться ремнями» тень у Омута… Что-то не так.
Этот роман Мураками специально вылепил с таким умыслом, чтобы два совершенно отдельных мира понемногу, намёк за намёком, сближались в читательской голове. И особенно лихо здесь закручены отношения в треугольнике «две библиотекарши и внучка Профессора».
Вспомним: вначале Боку из «Конца Света» встречает Библиотекаршу в Городе и говорит ей, что он где-то её уже видел. А она, заметим, потеряла тень в четыре года и теперь живёт только с отцом и двумя сестрами. Её отрезанная тень умерла, когда ей было семнадцать. Столько же и Розовой Толстушке в «Стране Чудес». По правилам Города потерявший тень теряет «кокоро». Розовый – цвет человеческой теплоты, цвет «кокоро». Вывод: Розовая Толстушка, с которой он прямо сейчас «роет землю» под Токио, – это и есть «кокоро», которое потеряла Библиотекарша в «Конце Света». Твоя тень не умерла, говорит он Библиотекарше. Она просто ушла в «тот» мир, когда тебе было семнадцать. Твоё «кокоро» сейчас там, но оно непременно живое. Не бойся, маленькая. Я найду его и принесу тебе, и больше тебя никто никогда не обидит…
Кто сказал, что японским мужчинам неведома нежность?
У Розовой Толстушки умер брат, когда ей было шесть. За два года до этого тень Библиотекарши отрезали и выслали «скитаться в мир за Стеной». Если Толстушке сегодня семнадцать, значит, по идее, она вот-вот должна умереть. Так что ещё неизвестно, кто будет «размораживать» героя после «смерти»… Впрочем, подождём. Автор грозится и к этой книге написать продолжение.
Но что за связь между Розовой Толстушкой и Ненасытной Библиотекаршей в Токио? Обе живут в одном городе, но никогда не встречаются. О существовании друг друга, похоже, не знают. Что даёт нам полную свободу расположить всех женщин романа как углы одного треугольника. А точнее, как в формуле А+В=С. Как только герой находит в черепах единорогов то «кокоро», которое потеряла Библиотекарша в «Конце Света», это же самое «кокоро» обретает и библиотекарша в Токио.
Почему он и посвящает ей последнюю ночь своей жизни.
Хорошо помню, что со мной было, когда я впервые дочитал «Страну Чудес» до последней страницы. Добрые минут десять сидел, не закрывая книги, тупо уставившись в стену перед собой. Полушария мозга медленно перемещались в голове, как огромные рыбины с немигающими глазами.
Двигаться некуда. Думать тоже. Ощущение полной Блокады.
Океан обмелел. Судно врезалось килем в песок. Со всем накопленным барахлом, что мы тащили с собой, не проплыть больше ни сантиметра. Дальше – либо сбрасывай груз и двигай налегке, либо пересаживайся в плоскодонку пошире. И нечего орать. Ты всю жизнь зазубривал, что Океан не имеет дна, – и теперь по привычке обвиняешь во всём команду и капитана. Но они ни при чём. Просто Океан измельчал, и лучше тебе это признать.
– Но почему? – кричишь ты. – Кто мне это подстроил?
А твои враги всегда были с тобой. Твоё недоверие и неутолимая жажда реальности. Вспомни: что бы с тобой ни случалось, ты всю жизнь до сих пор с исступлённым фанатизмом в глазах ожидал подтвержденья того, что происходящее с тобой происходит на самом деле. Чего же ты ожидаешь теперь?
Задумайся сам: почему с одним человеком ты чувствовал, что он закрыт от тебя, а с другим ничего подобного не ощущал? Да потому что один считал, что он не испытывает с тобой чувства реальности, а другой считал, что испытывает. Твой киль давно увяз в песке, таран врага уже стучится во врата… (Или-таки «в ворота́»?)
В молодости тебе нравилось думать, что если постараешься, ты сможешь стать кем-то ещё. Скажем, уехать в Штаты, открыть свой маленький бар в каком-нибудь Санта-Фе и познакомиться там с Джоди Фостер. Или, если мыслить реалистичнее (насколько реалистичнее – вопрос отдельный!), подобрать себе жизнь, куда более подходящую для раскрытия своего настоящего «я». Ты читал «Контркультуру» с Кортасаром и Лао-Цзы вперемежку с «Иллюзиями» в переводе местных кришнаитов. Ты слушал Янку и Башлачёва, БГ и Сашу Дёмина, переводил Тома Вэйтса и знал наизусть весь «Пинк Флойд». С детства подглядывал в то, что украдкой читал отец, пытаясь понять, куда же всё это плывет. Но словно яхта с погнутым килем, всегда возвращался туда же, откуда хотел подальше уплыть: к себе настоящ