The mission bells told me – ding-dong! —
That I must not stay,
Stay south of the border,
Down Mexico way.
Колокол спел мне – дин-дон! —
Чтоб я уходил
За границу,
Подальше от Мексики.
Всё, конец фильма. Ни тебе «солнца», ни «запада». Вторую половинку заглавия романа – «West of the Sun» – Мураками «привинтил» уже сам. С коварным писательским умыслом. Каким – читаем чуть ниже:
– К югу от границы, на запад от солнца, – проговорила Симамото.
– А на запад от солнца – там что?
– Есть места. Ты слыхал о такой болезни – сибирская горячка? Я когда-то о ней читала. Ей болеют в Сибири крестьяне. Представь: вот ты крестьянин, живёшь один-одинёшенек в этой дикой Сибири и каждый день на своём поле горбатишься. Вокруг – никого, насколько глаз хватает. Куда ни глянь, везде горизонт – на севере, на востоке, на юге, на западе. И больше ничего. Утром солнце на востоке взойдёт – отправляешься в поле; подойдёт к зениту – значит, перерыв, время обедать; сядет на западе – возвращаешься домой и спать ложишься. <…> И приходит день, и что-то в тебе умирает.
– Умирает? Что ты имеешь в виду?
– Не знаю, – покачала головой Симамото. – Что-то такое… Каждый день ты видишь, как на востоке поднимается солнце, как проходит свой путь по небу и уходит на западе за горизонт, и что-то в тебе рвётся. Умирает. Ты бросаешь плуг и тупо устремляешься на запад. На запад от солнца. Бредёшь день за днём как одержимый – не ешь, не пьёшь, пока не упадёшь замертво. Это и есть сибирская горячка – hysteria siberiana.
– Но что там, к западу от солнца?
Симамото опять покачала головой.
– Я не знаю. Может, ничего. А может, и есть что-то. Во всяком случае – не то, что к югу от границы[126].
Так как ты звался, гордый-Ворон-там-где-Ночь-царит-всегда?
Догадайся без труда.
Всего-то дела – перевести обе половинки заголовка романа в «общечеловеческую» символику. И назвать эти вещи их суровыми мексикано-сибирскими именами. Получаем:
«К югу от границы + На запад от солнца» =
За любовью, что сам же сгубил,
Бредёшь,
пока не свалишься замертво.
– Главное – называть все вещи своими именами… – пробормотал я рассеянно и повернул ключ зажигания.
– Чем-чем? – переспросила она, пристёгивая ремень.
Я посмотрел на неё и вздохнул.
– Слово такое японское, «ими-нами». «Волны смысла» означает. «Ими» – смысл, «нами» – волна… Хотя правильнее, конечно, «ими-но нами».
– Ими, но нами?
В её голосе звякнула тревожная нотка.
– Ну… Если хочешь, можно и так.
– А! – осенило её. – Именно нами!
Я одобрительно хмыкнул, и моя старенькая «субару» наконец тронулась с места.
Она дарит тебе обманку. Фантом. Вашу с ней любимую песню, которой не было. Ты уже большой мальчик и прекрасно знаешь, о чём эта песня. О том, чего делать нельзя.
Нормальный такой подарок от уважающего себя призрака.
Но ты, конечно, об этом не думаешь. Ты вообще ни о чём не думаешь, ты проскакиваешь на голубой и не останавливаешься на красный[127], красное манит тебя, как быка, когда ты мчишь с этим призраком всего, что ты искал двадцать лет, – по хайвэю сквозь непроглядный ночной ливень на свою дачу. Чтобы только отключиться от давно опустевшей реальности – и услышать всё так же, как было четверть века назад. Ты всё глубже проваливаешься в зрачок чёрной птицы по имени Никогда.
И когда этот Призрак затевает с тобою свой танец, тебе даже не приходит в голову, что начался древнейший ритуал, в котором ты – и жертва, и главное действующее лицо:
Она велит тебе снять одежду, ты раздеваешься и удивляешься, почему не разделась она.
Двадцать лет назад ты раздевал Идзуми, оставаясь одетым.
Ты желаешь её, но она тянет время: «Не хочу торопиться. Я так долго этого ждала».
Она ждала этого двадцать лет. С тех пор, как она умоляла тебя не спешить, но ты не слушал.
Когда ты уже в ней, она выворачивает наизнанку «самый счастливый день» твоей юности, и твоя голова заполняется кошмарными видениями. Ты в ней, но она слишком далеко от тебя, в совершенно ином мире, где тебя нет.
Двадцать лет назад ты признавал, что бросишь её, даже если она станет твоей, и всё равно её добивался.
Всё когда-нибудь возвращается в своё начало. Туда, где чёрное опять будет белым, а красное – голубым. Вода с лёгким привкусом воздуха. Всё, о чём ты мечтал. Она всасывает тебя, точно вакуум, с такой силой, что ты наконец понимаешь: все эти двадцать лет она хотела настичь тебя и прибрать к рукам навсегда.
Но лишь теперь ты полностью в её власти.
Она зовёт тебя за собой.
И ты обещаешь, что уйдёшь вместе с нею.
– Выслушай меня, Хадзимэ, – наконец заговорила Симамото. – Внимательно выслушай, это очень важно. Я уже тебе как-то говорила: жизнь с серединки на половинку – не по мне. Ты можешь получить всё или ничего… Я не буду являться по твоему зову, когда тебе захочется. Пойми. А если тебя это не устраивает и ты не хочешь, чтобы я опять ушла, бери меня всю целиком, со всем моим «наследством». Но тогда и ты нужен мне весь целиком. Понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – ответил я.
– И всё-таки хочешь, чтоб мы были вместе?
– Это уже решено. Я постоянно об этом думал, пока тебя не было. И решил… Обратной дороги нет.
И ещё раз, чуть ниже:
– Погоди, а жена как же? Дочки? Ведь ты их любишь, они тебе очень дороги…
– Конечно, люблю. Очень. И забочусь о них. Ты права. И всё-таки чего-то не хватает… Откуда этот вечный голод и жажда, которые ни жена, ни дети утолить не способны? Это может только один человек в целом мире. Ты. Только с тобой я могу насытить свой голод. Теперь я понял, какой голод, какую жажду терпел все эти годы. И обратно мне хода нет.
И, наконец, в третий раз:
– Но если бы мы не встретились, ты так и жил бы дальше – без хлопот, без сомнений. Разве нет?
– Может, и так. Но мы встретились, и обратного пути уже нет. Помнишь, ты как-то сказала: что было, того не вернёшь. Только вперёд. Что будет – то будет. Главное, что мы будем вместе. И вдвоём начнем всё сначала.
Вот оно. Свершилось.
Ты ведь не просто «подписку дал». Если бы только так – тогда, возможно, у тебя ещё были бы какие-то шансы. Тогда, может быть, твоя верная Юкико ещё спасла бы тебя, как Герда, пробравшись сквозь все круги ада к «самому правильному зеркалу мира». Но ты – согласился. Своими руками поджёг этот чёртов бикфордов шнур. И время пошло[128].
Ты сам разрешил ей забрать тебя отсюда. Так не удивляйся тому, что с тобой будет дальше.
А дальше, к рассвету, она исчезнет. Хотя – это ты подумаешь, что исчезнет. Ей некуда исчезать. На этом свете её уже три года как нет. Вспомни похоронную открытку, что прислала тебе Идзуми из Нагои. Якобы о смерти её двоюродной сестры. Это ты решил, что сестры. И даже не задумался, почему соседские дети боятся заглядывать самой Идзуми в лицо.
Да потому что у неё нет лица[129].
Красная Идзуми, которую ты бросил, умерла в Нагое три года назад. И пришла к тебе в образе той единственной, несуществующей, к которой ты стремился всю жизнь, и ради которой сегодня отрёкся от всего, что ещё держало тебя в этом мире.
Трижды отрекся. И никто тебя за язык не тянул.
Как тот паренек на чужих саночках, забывший слова молитвы. Трижды вокруг катка – и поминай как звали. И спасать тебя некому. Ты сам от всего отказался. Асталависта, бэби. Down Mexico way.
Ещё несколько дней – и последние силы покидают тебя. Как будто кто-то подкрался сзади без единого звука и выключил тебя из розетки. Ты вспоминаешь ребёнка, которого ни разу не видел. Её единственного ребёнка от единственного мужчины. Ребёнка, чей пепел растворился в реке, которая растворилась в море. А потом, испарившись, пролился дождём – и снова вернулся в море. Ты знаешь: он должен быть где-то здесь. Погружаешься в воду и пытаешься разглядеть его в бескрайней голубизне. Ты видишь так похожих на тебя рыб, которых не видит больше никто, и которым неведомо, какой очередной ливень хлещет там, наверху, в мире плоти и крови, где и шагу нельзя ступить, чтоб не сделать кому-нибудь больно. В чёрно-белом мире, куда уже нет никакого желания возвращаться.
Ты ложишься грудью на дно, и кто-то сзади тихонько кладёт тебе руку на спину. Тому, в ком больше нет воздуха, хватит и прикосновения. Легка десница твоего Командора.
Цветовая раскладка японских светофоров – «красный, жёлтый, голубой». В древности японцы не разделяли синего, голубого и зелёного, называя их общим словом «аой» – что-то вроде «цвета морской волны». В букете прочих сюжетно-цветовых линий именно переключение светофоров на улицах несёт в «Юге» громадную смысловую нагрузку. После каждого появления Голубого Призрака где-нибудь меняется светофор – и мы встречаемся с Красным Призраком, как и наоборот.
Так, в финале, уже после роковой ночи и «исчезновения» Симамото, читаем:
Я стоял, прислонившись к светофору, и смотрел под ноги. Светофор переключился с зелёного (= голубого) на красный, потом снова загорелся зелёный…
Наконец я поднял глаза и увидел перед собой лицо Идзуми. Она сидела в такси как раз напротив и смотрела на меня из окна с заднего сиденья. Машина остановилась на красный свет, нас разделяло не больше метра… «Её дети боятся…» – вспомнились слова однокашника…