присутствует то, чего нет.
До писателя дошло. Чёрт меня побери – да ведь я описываю то, чего не бывает!
Нобору Ватая – вылитый Боб из «Твин Пикса» Дэвида Линча. Этакий Харон с ключами от лодки. Как ни оберегается бедная Кумико, он-таки умудряется её «зарядить». Тем, что ею самой не является. И с тех пор она то и дело путешествует в «мир, похожий на сон». Не понимая, что с ней творится. Лишь потом Окада обнаруживает, что чёртов Харон уже изнасиловал Криту, вынув из её чрева «то, чем она не являлась» – нечто «мокрое и скользкое, похожее на новорождённого ребёнка», очень страшное и омерзительное. И уже «вложил» это в Кумико.
На экране не видно, что это такое. Его не бывает. Но оно есть, пока жив Нобору Ватая.
И мы с вами знаем, что это. Не правда ли.
Ещё пример: все сцены, где Кумико говорит с героем не своим голосом. В «обычной» литературе трудно представить, чтобы муж не узнал голоса жены по телефону, если у него с головой всё в порядке (тот же Кэн Ясухара совершенно искренне требовал, чтобы автор «не держал читателя за идиота»). Однако, настроившись на «чтение кинометодом», мы «проглатываем» эти сцены с таким же аппетитом, с каким «считываем» эпизоды очередного «Экзорсиста», когда актриса, божий одуванчик, вдруг смачно басит с экрана голосом вселившегося в неё Сатаны:
– Фитилёк-то притуши. Коптит…
Вопрос восприятия, как сказал старый Хаксли старине Ясухаре. И подарил ему пачку дивидишек с Чарли Чаплином.
– Мама, мама, а мы сегодня билетёршу обманули: билеты купили, а в кино не пошли! – радовался мой хитроумный брат в семь лет.
Русскому в Токио трудно судить, по какой причине в американской версии «Хроник» от Третьего тома осталась чуть ли не половина. Ну что ж. Сами себя обделили. Хотя и не только себя: в таком урезанном виде книгу теперь переводят с английского на греческий, итальянский и прочие языки там, где японского пока не выучили.
Жаль. Ведь одно из главных развлечений в луна-парке Заводной Птицы – находясь в Третьем томе (А), разглядывать мир самого романа (а) в глазок перископа подводной лодки (дискета):
А: «Большой роман», 3-й том (дом с повешенными + компьютер Корицы)
а: «Малый роман» – первые 2 тома (пустой дом Окады)
Х: Позиция рассказчика.
Второй том заканчивается. Колодец закопали, а «дом с повешенными» пустили с молотка.
Подводим жирную черту.
Первое, что делает Окада в Третьем томе, – выкупает участок, сносит злосчастный дом и строит на его месте новый.
И весь роман принимает форму… русской матрёшки. Которую, кстати, впервые изготовили в конце XIX столетия, копируя японское «ирэко» – набор шкатулок, вставляемых одна в другую по возрастающей.
До конца Второго тома рассказчик в основном совпадает с героем. Но начиная с Третьего это ему надоедает. «Пора убираться отсюда», – решает он, выходит из себя – и помещает матрёшку поменьше (а) в новую матрёху, побольше (А).
Приём Рязанова-Тарантино: режиссёр фильма вылезает на экран, чтобы продолжить свой ментальный рэп у всех на виду. Делает он это очень просто. Берёт «макинтош», вставляет в него дискету с файлами первых двух томов – и отслеживает, что там происходит дальше, на экране монитора. А заодно и нам даёт почитать. Для пущей отстранённости называя себя заморским именем «Синамон». Или, по-русски, Корица.
В этом фильме он не произносит ни слова. Этакий Великий Немой. У него нет голоса – и, как выяснится позже в «загробном» отеле, нет лица. Как и у всякого порядочного привидения.
Достоинства «персонального перископа» Корица-Мураками использует на полную катушку. Вселившись в героя, он «просверливает в нём дырочку» в виде родимого пятна на щеке – и смотрит оттуда, что происходит снаружи. А все остальные герои живут себе дальше, даже не чувствуя, что за ними следят. Отряд, не заметив подмены бойца, продолжает скакать. По широкой яматовой степи. Да и сам боец, похоже, ничего не подозревает. Корица покупает ему «новые трусы, новую майку и новую обувь» (курсив автора!). И он продолжает говорить с окружающими (и с нами) от своего обычного, старого «я». Как в любом приличном Х-файле, доверчивые налогоплательщики не догадываются, что «в последнее время с нашим Джимми что-то не так». И что теперь, помимо него самого, в нём живёт то, чем он не является.
Включаю недавно телевизор – опять Малдер куда-то свалил, одна Скалли бегает со своим инфернальным бэби наперевес, плюс эта парочка сопливых стажеров помогает ей очередное дело ещё больше запутывать. Жаль – уж очень забавно слушать, как она с политкорректной эротикой в круглых альбионских глазах его «мордой» обзывает[149]. Собрался было выключить – да так и застыл перед экраном с поднятой рукой.
Дежа вю?
Да нет, вроде всё совпадает…
Целые полчаса очередного Х-файла по городу бегал серийный убийца – мясник скотобойни, снимавший с людей кожу живьём. Смакование пытки, сам инструмент, общий вид освежёванных жертв, их вопли и выпученные глаза, равно как и реакция тех, кто на них смотрел, – один к одному слизаны со сцены на Халхин-Голе из «Хроник Заводной Птицы».
Простая арифметика. Американцы перевели «Хроники» в конце 90-х. Последние «файлы» снимались в начале 2000-х. Обратный процесс пошёл, не иначе.
Впрочем – ладно, джентльмены. Соглашусь: слово «слизаны» здесь некорректно. На то она и субкультура, чтобы расти, как бурьян. Как справедливо заметил БГ, в этом джазе уже не до плагиата.
Но – что они все делают с нашими мозгами? Куда они клонят? И кто такие «они»?
«Истина где-то там»?
Так бы и врезал. По пути от метро до дома, как Тайлер.
Знать бы точно, кому.
Нет людей, которые сразу знали бы, чего им хочется, и достигали бы удовольствия с первой попытки. Девять раз пытаешься – и остаёшься с носом. И лишь на десятый испытаешь то, прекрасней чего не бывает[150].
В Третьем томе становится окончательно ясно: Кумико – это телефонная незнакомка, а телефонная незнакомка – Кумико. Но эти две женщины отличаются, и не только голосами. Полная смена личностей, на уровне психики. Ни герой, ни читатель никак не ожидают от рассудочно-сдержанной, серьёзной дамы, какой она предстаёт в начале романа, монологов вроде: «Я буду очень ласковой. Сделаю что захочешь, тебе даже двигаться не придётся. Такого и жена тебе не устроит…»
Заметим, здесь не идёт речь о «неизведанных сторонах женщины» или «нераскрытых потенциалах» человеческой личности. Существо, живущее в Кумико, – действительно не она. Никаких логических, реалистичных объяснений, откуда оно завелось в ней, мы в тексте не находим, и сама Кумико этого не понимает. Изменить мужу ей пришло в голову вовсе не потому, что тот переспал с другой. Ей просто нестерпимо этого захотелось. Что-то в ней захотело – и всё. Её младший брат Нобору Ватая вложил в неё что-то гадкое. И она забеременела.
В «привычной» литературе, казалось бы, так писать нельзя. Ещё старина Мережковский призывал «братьев-поэтов» во всех фантазиях быть последовательными.
Однако то, о чём пишет Мураками, до сих пор никем толком не описывалось (подчеркну: как ощущение создавалось, но словами не называлось). Наверное, проще всего сказать так: он пишет о том, что в нас есть то, чего нет. Внутри у нас живёт то, чем мы не являемся. Именно отсутствие себя порой приносит нам небывалые ощущения в жизни – и меняет саму эту жизнь:
Почему вдруг во мне это вспыхнуло? И почему не с тобой, а с другим? Понятия не имею. Знаю только, что сопротивляться этому чувству было невозможно, да я и не пыталась. Пойми: тогда мне и в голову не пришло, что я тебе изменяю. Мы словно сошли с ума на той гостиничной кровати. Скажу совершенно откровенно: мне никогда не было так хорошо. Нет, не просто «хорошо». Моё тело извивалось в горячей грязи, а рассудок впитывал и впитывал в себя наслаждение, пока, наконец, не грянул взрыв. Это было настоящее чудо. Может быть, самое прекрасное, что случилось со мною в жизни[151].
Стремление к этому «чуду», доведённое до абсолюта, и ломает Кумико. В последнем письме мужу она рассказывает о бессчётных изменах и «грязи», в которую её жизнь превратилась в итоге. Высосав все соки из Криты и прочих изнасилованных им женщин, Монстр Нобору Ватая растёт, подпитывая сам себя, – и теперь тянет пальчики к её нутру, чтобы окончательно завладеть миром[152]. И у неё самой уже не хватает сил, чтобы этому противостоять.
– Ты слышал историю про обезьян с дерьмового острова? – спросил я у Нобору Ватая. Тот без всякого интереса покачал головой. – Где-то далеко-далеко, за тридевять земель, есть дерьмовый остров. У этого острова нет названия. Просто он не стоит того, чтобы его как-то называли. Дерьмовый остров очень дерьмовой формы. На нём растут дерьмового вида кокосовые пальмы, приносящие дерьмово пахнущие кокосы. Там живут дерьмовые обезьяны, которые любят эти дерьмовые кокосы. Дерьмо этих обезьян падает на землю и превращается в дерьмовый грунт, из которого вырастают ещё более дерьмовые пальмы. Получается такой замкнутый цикл. <…>
Всякая зараза, всякая гниль и мрак имеют свойство расти и размножаться сами по себе, подчиняясь своему внутреннему циклу. И как только процесс минует некую определённую стадию, остановить его невозможно. Даже если человек сам того захочет.
Как тут не вспомнить Гарри Геллера с его «вечной борьбой» Волка и Человека[153]. Эта война в нас не кончится никогда, и не дай господь кому-либо в этой парочке вечных спорщиков до конца одолеть другого. Основное различие столь часто сравниваемых (и столь не любящих друг дружку) христианства и коммунизма – как раз в том, что Зло непобедимо по самому определению Зла