Ёсимото: Но зато в ширину совсем коротенький…
Мураками: О да, очень узкий. Но с дорогами у них там пока плохо. До самой северной точки можно добраться только за трое, а то и четверо суток. Жаль – хотелось увидеть побольше, а не получилось. Только окрестности Южного успели посмотреть, да и то с трудом. На карту глянешь – вроде совсем недалеко. А садишься в машину – и полдня туда добираешься…
Токийцы – люди больших скоростей. На все сборы, визы и оргмоменты уходит чуть больше недели. Уже 29го числа вылетаем в Хакодатэ – один из двух городов Японии, откуда можно прибыть по воздуху на Сахалин.
Стоим в очереди на регистрацию. Юми-сан читает в «Асахи Симбун» о токийском скандале с «Тату»[186].
– Ужас какой, – удивляется она. – Разве так можно себя вести?
– Вести нельзя, – пожимаю плечами я. – Но деньги делать – запросто. Они же на скандалах больше зарабатывают, чем на концертах. Простая математика…
– Они что, панки? – интересуется Мураками.
– Если по музыке, то нет. А по жизни – кто их знает…
– В Японии на этом долго не продержишься, – качает головой Юми-сан. – Задушат рекламу – и дело с концом. No future…
– Но вообще они забавные, – вставляет Цудзуки. – Одна вроде лидер, напористая такая, а другая нерешительная и как бы у неё в подчинении…
– Ишь ты, – усмехается Мураками. – Холл и Оутс…
– Саймон и Гарфанкл… – добавляю я.
– Ну, эти-то и после «развода» пели каждый своё.
– Ага. Только что там пел Гарфанкл – сегодня уж и не помнит никто…
– Это верно.
За пару часов в самолете Мураками дочитывает чеховский «Сахалин», делая пометки в блокноте.
По прилёту заселяемся в гостиницу. Завтра утром – в Южный. Вечером в отеле заняться нечем. Выходим шататься по субботним улочкам Хакодатэ – убить время и поесть «чего-нибудь местного».
Вечный путешественник Цудзуки сразу вспоминает «самый вкусный кабачок этого города», куда он заглядывал год-полтора назад. Увы! Ресторанчик забит до отказа, и мы ещё полчаса бродим под странным полудождём («то ли идёт, то ли в воздухе висит») в поисках подходящей идзака́я. Просторные двухэтажные улочки хоккайдосского городка непривычно пусты. После безумного Токио так и кажется, будто большинство обитателей этого города куда-то срочно уехали, и только в десятке окошек на каждой улочке ещё теплится жизнь.
– Смотри-ка, – удивляется Мураками, – у них ещё сохранились магазины подержанных компакт-дисков!
– Ностальгия… – вздыхает Цудзуки.
Наконец ресторанчик находится. Прокопчённые деревянные стены, запах свежепойманной рыбы и старички-хозяева с натруженными руками, говорящими о жизни этих людей больше, чем их выцветшие глаза.
Мы располагаемся, подогнув ноги, на татами вокруг низенького стола. Заказываем «для начала» разливного «Асахи» и огромное, одно на всех, блюдо с сасими. Как я и ожидал, Мураками в еде привередлив: дольше всех разглядывает на стенах таблички с названиями и ценами блюд, пока наконец не выбирает себе жареных кальмаров и свежих овощей. Приносят пиво, и мы поднимаем запотевшие кружки за успех предстоящей поездки.
– А что, Мураками-сан, – говорю я. – Реально собрать всех ваших переводчиков в одном месте – скажем, в Токио? Семинар бы устроили, да и вообще…
– Идея хорошая, – улыбается он. – Только тогда уж не в Токио, а на Гавайях где-нибудь. Рубин и Гэбриэл сейчас в Штатах. Альфред[187]… Цудзуки-кун, а где сейчас Альфред? Опять потерялся куда-то. Безумный человек! У него жена – гавайка, но они с ней вечно мотаются по всему миру. Никогда не знаешь, откуда следующее письмо придёт. Последний раз, кажется, из Гонконга пришло с полгода назад… Очень смешной.
– А как вам его переводы?
– У него живой язык, это важно… Правда, иногда слишком живой. Бывает, заглядываю в его текст и сам удивляюсь: неужели я такое написал? Хотя я вечно забываю, что когда-то писал или говорил. Так что порой читаю это как мысли другого человека… Забавное ощущение.
– А всё-таки – как получается, что многие куски ваших текстов на английском утеряны?
– Что, правда?
– Ну конечно. Например, в английском «Дэнсе» нет сцены, где герой поит тринадцатилетнюю Юки пинья-коладой. В «Стране Чудес» герой не целуется с семнадцатилетней толстушкой в Подземелье…
– Серьёзно? Хм… Но ведь тогда их отношений до конца не понять!
– В том-то и дело. Я уж про «Хроники» не говорю, там вообще от третьего тома меньше половины оставлено. Кто у них там решает, что оставлять, что выкидывать? Переводчик, редактор – или всё-таки вы сами?
– Ну, всё вычитывать по страницам у меня просто времени нет. Да и не моя это работа… Хотя насчёт «Хроник» я в курсе. Но тут важно понять одну вещь. Средний японец каждый день проводит по два-три часа в электричке – на работу и обратно. И именно это время тратит на чтение. В одной руке поручень, чтоб не упасть, в другой книга. При этом то задремлет, особенно в конце дня, то проснётся и дальше читает. Если книга тяжёлая – из руки вывалится. Ищи её потом у всех под ногами, а то и на чью-нибудь голову упадёт… Поэтому самые покупаемые книги в Японии – легкие покетбуки размером с ладонь. Любой роман разбивают на такие покетбуки – два, а то и три томика малого формата. Неважно, насколько длинная книга в целом, главное – чтобы в одной руке держать удобно было… В Америке ситуация совсем другая! У них же все на машинах ездят, а книги читают дома – как правило, перед сном. И вся массовая литература выпускается в однотомниках. А у однотомников есть свой психологический предел: книгу толще четырёх или пяти сотен страниц уже мало кто покупает. Вот и приходится втискиваться в эти пределы. Ну а я что могу сделать? Раз они говорят, что им так лучше…
Плавно переходим с пива на ацука́н – подогретое саке, и разговор сворачивает на тему кино. Выясняется, что «перегрузившая» намедни весь белый свет «Матрица-2» не нравится никому из присутствующих, кроме Мураками.
– А что? – смущённо и как-то по-детски улыбается он. – По-моему, забавная штука…
Зато «Андрей Рублев», подаренный мною на DVD ещё год назад, произвёл на него огромное впечатление.
– Очень здорово! Цудзуки-кун, ты не смотрел? Старый фильм Тарковского про мужика, который иконы писал. Посмотри обязательно, тебе понравится. Все эти долгие сцены без единой склейки… Просто с ума сойти.
Пьёт Мураками осторожно. Когда приносят третью бутылочку саке, мягко накрывает свою чашечку ладонью – дескать, мне уже хватит. Интересно, как он пьёт водку, думаю я. Ладно, в России проверим…
Возвращаемся на такси. Таксисты на Хоккайдо – отдельная песня. Благодаря нашему старенькому водителю мы узнаём, что последним японским писателем, посетившим Сахалин, был Исикава Такубоку. В начале ХХ века… Никто не знает, правда это или нет, но кругозор таксиста впечатляет. Попадись мне такой в Москве – точно бы дал чаевых. Здесь же – не принято.
В фойе гостиницы Юми-сан желает всем хороших снов.
– А я очень редко вижу сны, – вдруг признаётся Мураками. – Последний раз смотрел, наверное, месяца два назад…
Приехали, думаю я. Вот тебе и привет Карлу-Густаву Юнгу.
В аэропорту Хакодатэ мы залезли в небольшой самолёт с пропеллерами. А уже через пару часов выбрались из него на лётное поле посреди огромной долины. Лёгкого напряжения, которое сразу охватывает за границей, не чувствуется совсем. Всё равно что прилетел в какой-нибудь провинциальный аэропортик своей страны.
Очень просторно. Страшно высокое небо. Меж бетонных плит аэродрома зеленеет пучками трава. Обычная летняя трава, какая растёт где угодно.
Кроме пассажиров нашего самолетика вокруг – ни души. «Какой вкусный воздух!» – думаю я. Словно и не уезжали с Хоккайдо.
Но уже в здании аэропорта появляются первые русские. Угрюмые пограничники с такими лицами, будто выпили на полдник по стаканчику желчи, проверяют у нас паспорта. На плакатах вокруг – сплошная кириллица. «Ну вот мы и в России», – наконец понимаю я. И лишь червячок в мозгу продолжает хихикать: «Да какой это Сахалин! Ты всё ещё на Хоккайдо…»
С аэропортом в Южном всё нормально. Уютно, здание обновили, сервис хороший. Таможня никого не трясет, не психует, все тихие и спокойные. Столичная терактофобия, похоже, воспринимается здесь как геморрой чужой планеты.
Выхожу «на волю» последним – и вижу: несмотря на усилия честной компании, совсем незамеченными нам в Россию приехать всё-таки не удалось. Миловидное создание женского пола уже стреляет у Мураками автограф, причём протягивает ему не что иное, как японский покетбук – кажется, «Пинбол».
– Так это вы нас встречаете? – спрашиваю я, озираясь в поисках принимающей нас стороны.
– Да! То есть нет! – щебечет двадцатилетняя муракаманка в потёртой джинсе. – Я студентка, японский учу. Я же была у вас на лекции в феврале, не помните? Вы ещё тогда обещали, что Мураками привезёте, я ждала, ждала…
– Вот, – говорю, – Мураками-сан. Люди вас тут на японском читают.
– Круто! – улыбается Мураками. – Я правда очень рад. Как зовут?
– Катюша! – радостно рапортует Катюша и продолжает щебетать по-японски на языке такой высоковольтной степени вежливости, точно её занесло на приём к Императору.
– А откуда вы узнали, что мы приедем?
– Из интернета! – говорит предательница Катюша и тычет пальчиком в меня.
Мураками, усмехаясь, расписывается – «Катюше от Харуки», и тут нас находит встречающая турфирма.
Я смотрю на этих людей – и мне сразу становится спокойнее.
Поясню: это у меня с детства. За все 60-е, 70-е и немножко 80-е, прожитые мною на острове, я привык к мысли: если за дело берутся сахалинские корейцы – дело получается. Именно сахалинские корейцы кормили нас свежими овощами со своих огородов и прочими разносолами, пока Москва плевала на обеспечение острова самой банальной едой. Когда очередные коровы, присланные с материка для планового разведения в грядущую пятилетку, упрямо всплывали по долинам вверх копытами после ежегодных тайфунов, мои сограждане кормились с корейского рынка. В этих казалось бы «людях без корней» всегда ощущалась какая-то внесистемная надёжность. Многие хотели вернуться в Корею. Их не пускали. То туда не пускали, то отсюда. А когда стали пускать, было поздно: жизнь слишком коротка, чтобы скакать по заграницам на старости лет.