– Пролететь-то пролетел… Но в тот день с самого утра шёл дождь. А он летел над тучами, и никто его не увидел. Все только промокли до нитки. Так никто и не запечатлел эту страницу Истории. Только один холмский художник не растерялся, написал об этом картину. И её даже повесили в местном музее. Как часть истории города…
– И на этой картине, разумеется, тоже шёл дождь?
Отправляемся из Холмска в Невельск – и через десять минут въезжаем в совершенно мистический пейзаж. Кажется, будто именно на этой обочине устраивали свой маргинальный пикник сталкеровские инопланетяне. На протяжении километра вдоль дороги вздымаются из зарослей рыже-зелёного бурьяна останки неземного вида конструкций. Не похожие ни на какие другие развалины, встретившиеся нам до сих пор.
– Какие красивые руины! – восхищается остроглазый Цудзуки. – Что это было?
– А! – открывает один глаз задремавший было Им-сан. – С этим местом мы ровесники. А может даже и я чуть помладше буду… Это – японский бумажный завод. Фирма «Одзи» его ещё в 20-е годы построила. Всего таких заводов на Сахалине было восемь, и производили они 80 % всей бумаги в Японии. А работали на них корейцы. Дешевая рабсила, дешёвое сырье… За тридцать лет чуть не треть сахалинской ели повырубали! А когда японцы ушли, завод этот Советам достался. Русские здесь ещё целых пятьдесят лет бумагу делали! Только в конце 70-х всё и забросили.
– Хм… А чего ж забросили-то?
– Техника вконец устарела. Новую в Японии закупать денег нет, а на свой лад весь завод переделывать – так и вовсе нерентабельно. В общем, ни туда, ни сюда…
– Понятно, – кивает Мураками. – No future…
Приближаемся к Невельску – главной цели сегодняшней вылазки. Дорога – кромешный ад: на изнасилованном «КамАЗами» тракте наш бедный микроавтобус мотает так, как монгольским степям, я уверен, даже не снилось.
– А что, поезда на Невельск не ходят? – осторожно интересуется Мураками.
– Ещё года два назад ходили, – отвечает Ирина. – По японской ветке, вдоль берега. А потом поняли, что топливо не окупается, ветку и закрыли. Вот теперь и ездим кто на чём может…
– А вот в японские времена, – беззлобно вспоминает Им-сан, – эта самая ветка тянулась вдоль всего побережья. И через каждые десять километров встречались деревни, рыбацкие поселки. Люди жили – японцы, корейцы, русские, все вперемешку. Огороды возделывали, рыбу ловили. Ездили туда-сюда, торговали друг с дружкой, и все окупалось… Ох, давно это было…
Сивуч по-японски – «то́до». Или, если расшифровать иероглифы, «морская лошадь». Главной целью сегодня и была поездка к этим самым «лошадям». Не случайно мне вчера снилась Камбурова…
Невельск. Машина наконец останавливается, и мы выносим наши гудящие от двухчасовой вибрации чресла на волю. «Воля» состоит из бетонного причала на окраине Невельского порта и больше всего напоминает кладбище погибших кораблей из романа фантаста Беляева. Затиснутый меж двух ржавых барж крошечный маневренный катерок уже ждёт нас, покачиваясь на волнах. Хозяин катера, инспектор по охране морских биоресурсов Николай Петрович с помощником помогают нам забраться на борт. Отдаём концы, и катер направляется к знаменитому волнорезу – символу сахалинского туризма.
– Во всём мире, – перекрикивает Николай Петрович рев двигателя, – есть только два места, где можно так близко увидеть сивучей! Одно место – в Сан-Франциско, второе – у нас… Вы молодцы, вовремя приехали! Сейчас их тут около сотни, половина стада уже ушла. Звери приплывают сюда в феврале-марте, а к началу июля уплывают на зимнее лежбище – остров Манерон. Это между Сахалином и материком. Там они рожают детенышей… Так что, считай, ещё неделя – и вы бы не успели! Хотя в последние пару лет объявились с десяток лентяев – предпочитают переждать зимние шторма на волнорезе и не возвращаться на Манерон. Это неправильно, это меня тревожит! Потому что рожать они здесь всё-таки не собираются…
Постепенно его голос, как и рёв мотора, утопает в странном рычании. Волнорез приближается. А точнее – человек приближается к волнорезу. И зверь, понимая это, кричит.
Длинный, позеленевший от ила волнорез покрывает бурым ковром сотня сивучей. Двухметровых беременных самок ревностно охраняют четырёхметровые золотые секачи.
– С ума сойти! – кричит Мураками, выхватывает камеру и снимает своё кино, забыв обо всём на свете.
Катер нещадно качает, и, поскольку в таком Иерихоне всё равно ни черта не слышно, мне остаётся только следить, чтобы солнце японской литературы не свалилось за кормовой бортик высотой сантиметров в сорок.
Сбавляем ход до минимума и подплываем «на цыпочках».
Двадцать метров до стада. Юные самки и глупые детёныши заигрывают с катером, ныряя вокруг нас то в одиночку, то парами, и орут скорее из любопытства.
Десять метров. Секачи на волнорезе задирают голову и издают особо свирепый, низкочастотный предупреждающий рев.
– Всё! Отходим, дальше нельзя! – кричит из последних сил Николай Петрович. – Иначе секачи прикажут стаду спасаться, и они ломанутся в воду, калеча своих же детёнышей!
Отплыв немного назад, дрейфуем вдоль стада. Гляжу на Мураками: глаза блестят, разулыбался, бросил свою камеру и, ухватившись за поручни, смотрит влюблённо в морды зверей, что выныривают то и дело у самого бортика. Того и гляди, сейчас целоваться начнут. Одним словом, счастливый человек.
– А что с маленьким? – вдруг дергает меня за рукав Юми-сан. – Он что, болен?
На самом краешке стада, притулившись к стенке волнореза, затерялся меж камней сивучонок. Шея и грудь малыша в несколько витков перемотаны какими-то голубыми верёвками.
– В сеть замотало! – качает головой Николай Петрович. – Мы давно за ним наблюдаем, но он обречён! Чтобы ему помочь, пришлось бы подплывать к стаду, а это значит – покалечить больше зверей, чем спасти. До зимы не доживёт… Тело вырастет и само себя задушит.
– Какой ужас! – содрогается бедная женщина. – А может, его усыпить как-нибудь?
– Нельзя! Стадо всё замечает. Решит, что мы его убиваем, и пиши пропало…
– Ладно тебе, Юми-сан, – успокаивает её Мураками. – Природа, что поделаешь. Слава богу, человек не всегда её хозяин…
– Ну что? Возвращаемся? – Николай Петрович снова хватается за штурвал. – Долго нельзя, звери нервничать начинают!
– Да, конечно! Большое спасибо! – хором кричат по-русски Мураками с Цудзуки, довольные, как дети. А бедная Юми-сан со слезами на глазах всё машет рукой сивучонку.
В Невельске мы наняли крошечный катерок, забрались в него и отправились смотреть сивучей. Больше никому вокруг это было не интересно. Капитан катерка любезно свозил нас до волнореза и обратно, хотя на лице его ясно читалось: «Есть, конечно, вещи и позабавнее, ну да ладно. Деньги платите – можно и съездить».
То ли дело у нас: приблудился раз в сто лет одинокий тюлень – и вся Япония его целый год по телевизору разглядывает[190].
«А-а, сивучи… Ну да, есть такие», – говорят жители Невельска и живут себе дальше, сливаясь с природой.
С виду сивучи кажутся увальнями, но на самом деле это сильные и проворные звери до двух-трёх метров длиной. Отличные скалолазы. Если за вами когда-нибудь погонится сивуч, не советую спасаться от него на ближайшей скале.
– Ну вот… Может, хоть этой ночью увижу какой-нибудь сон? – задумчиво улыбается Мураками.
Из Невельска возвращаемся прямой дорогой – слава богу, не такой ухабистой и разбитой.
– К «Боингу» заедем? – спрашивает Ирина.
– А далеко?
– Рядом. Его же здесь, под Невельском сбили…
Минут через десять останавливаемся у небольшого холма. Подымаемся по белым крашеным ступеням. За аккуратной оградкой – площадка травы метров двадцать в квадрате. Траву, похоже, недавно постригали.
– Смотри-ка! – отмечает Мураками. – Кто-то за всем этим ухаживает…
Две тропинки в траве образуют заваленную набок букву «Т»: одна тропинка налево, другая прямо. Первая упирается в строгий камень с полметра в диаметре.
– Этот камень сюда японцы прислали, – говорит Ирина.
На отполированной, почти зеркальной поверхности аккуратными столбцами выгравировано несколько десятков имен. По-японски, по-английски и, кажется, по-французски.
Прямая же тропинка ведёт к аляповатой грубой конструкции метра в три высотой, напоминающей то ли колодезный ворот, то ли механический штопор для хилоруких домохозяек. Вокруг – ни надписей, ни табличек; ни слова на русском языке. Попади сюда случайный человек без провожатого – в жизни не догадается, куда его занесло.
– А этот памятник русские поставили, – продолжает Ирина.
– Странное сооружение… – задумчиво говорит Мураками. – Как будто из-под палки ваяли. Или впопыхах.
– Да, в общем, так оно и было, – кивает Ирина.
– А кто деньги давал?
– Корейская авиакомпания. Но не сами – Японский МИД заставил. Всё-таки из 269 погибших пассажиров 28 были японцами…
– А что же русские – вообще никакой инициативы?
– А у нас очень долго вообще не понимали, что произошло. Года, наверное, два или три. Чего только нам ни сообщали! Никто не знал, чему верить.
– Но теперь-то, столько лет спустя, что люди обо всём этом думают?
– Да ясно что… Вояки проворонили, что самолёт по ошибке к нам залетел. А когда улетать начал, наказания испугались. За то, что проворонили. Вот и пальнули вдогонку. Тем более, что он на вызов не отвечал…
– Ну и что же, что не отвечал. Нельзя же из-за этого пассажирские самолеты расстреливать!
– Это нам с вами кажется, что нельзя. А тем, кто за погоны свои дрожал, казалось, что можно… Они же до сих пор кричат, что тогда сразу два самолета сбили. Один пассажирский, а другой – шпион. Может, и правда… А слушать всё равно противно.
Постояв-помолчав, возвращаемся в машину и едем-таки домой.
– А я слышал, тот начальник, что команду стрелять давал, и сейчас ещё жив, – говорит Мураками. – Интересно, что он сейчас делает?