– А как бабушка?
– Лиза, ты что, не слышишь меня? Бабушка в реанимации. Плохо бабушка. Состояние тяжелое. Мне некогда болтать. Мне спать пора идти. Домой пора. Приходи давай. Может, ей нужно чего. А может, тебе ночевать негде, так я теперь могу тебя спрятать. Приходи давай. Ты где вообще? Может, приехать за тобой?
– Спасибо, Макс, – говорит Лиза, но Макса больше нет – телефон загудел, прощаясь, и погас. Больше не будет мышать в кармане. Лиза одним глотком допивает воду и выкатывается из подъезда прямо в кромешную тьму.
Это даже хорошо, что так темно на улице. Мимо спешат разные ноги, но Лиза совершенно, непроницаемо невидима. Может, кто-то и услышит звуки, которые она несет с собой, но услышит будто издали, как грозу из-за леса, и уж точно никто не заметит, откуда они исходят. Лиза совсем не сдерживается, ей уже нечем, но краем сознания она с облегчением думает о том, что, случись такое дома, пришлось бы орать в подушку, чтобы бабушка не услышала, а это и душно, и мокро, и сильно портит белье. Гораздо полезней выть на свежем воздухе. Так думает донна Лиза, стоя поодаль и спокойно пережидая грозу, пока остальная Лиза идет по улице и воет все громче, воет, пока внутри не кончается весь воздух. Донна Лиза одалживает ей еще немного, но занимать воздух до бесконечности – совсем не вариант: как потом расплатишься? И гроза понемногу стихает, уходит в землю, успокаивается.
Лиза аккуратно расправляет помятые истоптанные листочки, приглаживает размахрившиеся дырочки в пробковой доске, заменяет поломанные красные кнопки. В больницу к бабушке нельзя, Лиза хорошо понимает, что там станут искать в первую очередь. Нужно двигаться по плану. Важно продолжать. План – единственное, что осталось у Лизы на память от бывшей жизни. Поэтому донна Лиза примеривается к одному из новеньких сугробов, аккуратно зачерпывает снега и, экономя оставшийся воздух, подносит ладони к лицу Лизы и превращает снег в воду. Нужно спешить.
Лиза разворачивается спиной к больнице, до которой, если поторопиться, добежала бы за пятнадцать минут. В получасе ходьбы, в доме у “Радуги”, совершенно не ждут ее Полецкие, Жанна Петровна и Николай. Будет им сюрприз, решает Лиза.
В той, другой жизни Лиза и бабушка часто смотрели биатлон. Лиза любила представлять себя несущейся сквозь белоснежные вихри, ловко огибающей елки, посылающей пули точно в центр мишени, только от медали всегда отказывалась – неохота продевать голову в непонятную ленту. Как только они это терпят? Или так устают, что уже все равно? Лыжи очень помогли бы и сейчас, решает Лиза, так почему бы ими не воспользоваться? Она закрепляет ботинки в креплениях, забрасывает винтовку за спину, поправляет очки и стрелой несется по темным улицам, ловко уклоняясь от выпрыгивающих навстречу домов, прямо к цели.
– Вы из полиции, – то ли спрашивает, то ли утверждает мятая женщина, которая открывает дверь ровно в тот момент, когда Лиза перекладывает лыжи в правую руку и подносит левую к кнопке звонка.
– Из полиции, – не спорит Лиза. Ей очень нужно попасть внутрь, поэтому она входит, прикрывает за собой дверь и уже внутри, вдохнув запах сытного обжитого тепла, спрашивает: – Жанна Петровна Полецкая?
– Да, – тихо и как-то синевато говорит женщина. – А к вам как лучше обращаться?
– Лиза. Елизавета, – говорит Лиза, ставит лыжи в угол, разувается, сбрасывает рюкзак и куртку Жанне в руки и идет наугад в первую же открытую дверь. Свет горит везде, по всей небольшой квартирке, так что какая уже разница.
За дверью оказывается крошечная кухня: угловой диванчик, стол, напротив – плита, раковина, телевизор, холодильник. За столом, на хитром – Лиза остро завидует – черно-красном кресле с колесиками сидит очень длинный и очень худой мальчик. Увидев Лизу, он отодвигает от себя блюдце с выпотрошенным кексом. Лиза протискивается за стол, в угол дивана, вглядываясь в останки кекса, рядом с которыми горкой сложен с боем добытый изюм. Жанна пододвигает другой стул и садится рядом.
Лиза много читала о наркоманах, но никогда даже не думала, что без дозы так ломает. Вот, значит, как ощущают голод нормальные люди? Как они справляются? Лиза разглядывает кекс, подсчитывает, сколько изюма в остальном кексе протяженностью в тридцать сантиметров, если в ломтике шесть на восемь сантиметров, толщиной в восемнадцать миллиметров, уместилось двенадцать штучек, и молча ждет. Если долго молчать, знает Лиза, чужие тайны сами падают в руки.
– Коля, иди уже, – говорит Жанна.
Подросток, вздыхая, слезает с кресла и катит его впереди себя, к выходу.
– Николаю лучше задержаться, – говорит Лиза. Она хорошо помнит, как ведет себя Митя, когда допрашивает преступников, и, раз уж она из полиции, придется представить, что Полецкие – преступники, так будет значительно проще выудить из них правду.
Мальчик зыркает на мать и в нерешительности замирает в проходе.
– Мне кажется, – говорит Жанна темнеющим голосом, – он уже достаточно наказан. И он попросил прощения. Несколько раз, если честно. Я его одна ращу. Я все компенсирую, просто мне нужно больше… – Она вдруг спотыкается на середине фразы, как-то странно, по-птичьи, сворачивает голову к плечу и так замирает.
Коля оборачивается, протискивает свое кресло мимо матери, садится на него верхом, отгораживаясь от Лизы спинкой, и смотрит прямо на Лизу.
– Мама правду говорит, – странно подергиваясь, будто пытаясь обогнать сам себя, сообщает он Лизе. – Я все понял; правда; как это; осознал, вот; зачем вы пришли?
– Владимир Сергеевич Дервиент, – говорит Лиза, отрывая свой взгляд от кекса. – Знаете такого?
– Коля, выйди сейчас же. – Голос Жанны в секунду темнеет до черноты, вот-вот громыхнет.
– Коле лучше остаться. Пусть расскажет, – стараясь говорить потише, возражает Лиза.
– Да я все вашему начальнику тысячу раз объяснила уже, если честно! Не было ничего! Впечатлительный ребенок! Надумал себе! Иди, Коля, в свою комнату и закрой дверь с той стороны! – полыхает голос Жанны.
Лиза сидит, низко опустив голову, одной рукой держит другую, чтобы не выдать себя.
– Было! Все было, – вдруг встревает ярко-красный голос мальчика. – Он меня трогал, где нельзя; я тебе говорил; почему ты мне не веришь!
– Я тебе не верю, потому что ты про всех это говоришь, вот почему! Тебя послушать, тебя все трогают и всё тебе показывают! И про дядю Борю ты это говорил! Ну абсурд же! Понимаете, ему надо было, чтоб Борис ушел, и он его довел! Ты вообще любого доведешь!
Лиза поднимает голову и в упор смотрит на Колю. Кулаки его сжаты, в глазах кипит вода.
– Было? – тихо говорит Лиза.
– Да идите вы все, – вдруг кричит Коля и выскакивает из кухни. – Все! – кричит он уже из прихожей, и, прежде чем Лиза успевает понять, что будет дальше, мальчик выскакивает за дверь. Она срывается за ним – опрокидывая стол с кексом, отталкивая Жанну. Очень важно догнать Колю, он должен рассказать ей про Владимира Сергеевича.
Когда Лиза, подхватив куртку и рюкзак, с ботинками в другой руке выбегает на лестницу, Коли уже нет. Подмигивает открытая дверь лифта, Лиза замирает, пытаясь рассчитать, не быстрее ли, но лифт закрывается и уезжает, и Лиза несется по лестнице, роняет ботинки, на секунду останавливается запихнуть в них ноги – и несется дальше.
Выскочив из подъезда, она озирается, но Коли нигде нет – ни среди прохожих, ни среди машин. Она его спугнула, теперь не найти. Лучше было бы остаться у подъезда и подождать – он же должен вернуться? Лиза бежит мимо “Радуги” на Красноармейскую, но Коли нет и тут. Где-то далеко визжат тормоза. Острое наслаждение пронизывает ее сверху донизу. Она допивает звук до капли. Хорошо зимой, машины часто сталкиваются на гололеде.
Внезапно мышцы Лизы ослабевают. Нужно искать ночлег. К Коле и его маме можно вернуться и завтра. Они уже начали с ней говорить. Лизе мама всегда верила, зато бабушка постоянно подвергает ее слова сомнению, поэтому Лиза хорошо понимает, что творится с Колей, и сможет его убедить. Уговорить Жанну будет сложнее, но тоже возможно. Если подключить Митю… В конце концов, он так давно хочет найти тех, кто заявит на Владимира Сергеевича, что перетерпит ее общество. А она просто познакомит их и уйдет, не станет мешать.
Глаза закрываются сами собой. Сил вернуться за лыжами нет никаких. По правде говоря, Лиза даже не помнит, где их оставила. “Вечно ты все разбрасываешь”, – говорила бабушка, когда Лиза была маленькая. Теперь Лиза такая аккуратная, что любая бабушка будет довольна, но от факта никуда не денешься – лыжи пропали. Лиза поищет их завтра, а сегодня Макс предлагал приехать в больницу, обещал спрятать. Но он, наверное, уже ушел домой. И бабушкин врач ушел домой, осталась только охрана, а значит, в больницу лучше не соваться. Но куда тогда? Как назло, никаких открытых кафешек Лизе не попадается. Она вдруг вспоминает рыжего бармена. На вокзале, знает Лиза, тоже должна быть охрана, но ей теперь уже все равно. Зато дорога туда лежит по прямой. Полчаса по прямой она как-нибудь выдержит.
Кто придумал эти издевательские периоды по десять ступенек? Лиза растеряна. Она совсем забыла, какую подлость таит в себе вокзал “Пермь-2”, не внесла ступеньки в хронометраж, и теперь надо все начинать заново – возвращаться к “Радуге”, идти обратно, пересчитывать все целиком, иначе никакого порядка. Лиза топчется пару минут и решает вынести ступеньки за скобки. Даже на досаду сил не осталось. Цифры на электронном табло над именем вокзала дрожат, расплываются на морозе. Лизе понятны только двойки и единицы. Достаточно стройная система. В этот момент одна из двоек мигает и сменяется чем-то, что никак уже не разглядеть.
Ступеньки неожиданно заканчиваются и тут же исчезают из памяти, а вот чтобы открыть дверь, приходится потрудиться. Зато не замерзнешь. Внутри пусто, никакой охраны, только прохладный мрамор и жесткие серые кресла рядами. Все почти так, как восемь лет назад, когда Лиза с бабушкой собирались к кому-то на дачу, да так и не доехали.