Очень нужно в туалет, и Лиза входит в дверь с человеком в юбке, но тут же, не сбавляя хода, разворачивается и идет в соседнюю, с человеком в штанах – точно таких, как у Лизы. Там тоже пусто, но чуть чище. В одной из кабинок даже есть бумага. Лиза наматывает бумагу на кулак, трет ботинки, бумага расползается, клочки липнут к коже. Время удивительных поделок, – веселится Лиза. Закончили с лепкой, займемся папье-маше. Смех, как ни странно, дает немного сил – их хватает, чтобы подставить грязный наушник, а затем и ботинки под струю воды и затем чуточку обсушить все это под жутко ревущим агрегатом, обдающим все вокруг струями ультрафиолета. Обувшись, затянув потуже веревочку штанов и до блеска оттерев извозюканную ботинками раковину, Лиза наполняет бутылку. Она уже знает, что будет делать дальше. Как любой наркоман, она потратит свою заначку на дозу.
Лиза даже не помнит, когда в последний раз ей так яростно хотелось есть, – видимо, таблетки глушили не только эмоции, но и аппетит. Бабушка постоянно была недовольна тем, сколько еды Лиза бросает на произвол судьбы. “Ну и кому ты это оставила?! Салат уже и так в глубокой задумчивости, кто за тобой доедать будет?” – сетовала она, хотя Лиза, порядочно намучившись, догадалась наконец, что бабушка покряхтит-покряхтит да и доест за ней сама. Лизу просто воротило от еды, и чем сложнее блюдо, чем больше в нем ингредиентов, тем сильнее было отвращение. Лучшая, самая честная еда – та, что упакована природой. Яйца и яблоки, например. Но бабушка всегда строго следила, сколько яиц съедает Лиза. Телевизор запретил бабушке съедать больше трех в неделю – и Лизе, соответственно, тоже. Хорошо хоть, яблоки не запретил. Два в день, говорила бабушка, – одно для здоровья, другое для красоты. И когда Лиза выбирала себе два яблока, одно из них непременно должно было быть с червячком, иначе какой прок здоровью. Зато сейчас Лиза съела бы даже овощное рагу, любимую бабушкину загадку (“А ну-ка, Лизок, определи-ка на вкус, сколько здесь всего намешано?”).
Выходя из туалета, Лиза сталкивается еще с одним человеком в штанах. Но теперь, когда на голове наушники, а их провод снова привязан к бутылке, полной воды, ей не страшны такие встречи, она все равно ничего не слышит.
Ее невыносимо манит доза, но вначале нужно уложить спать балеринку. Она идет к новеньким, пронзительно алым камерам хранения и, оглянувшись по сторонам, стараясь не думать о еде, не то навсегда есть расхочется, раскладывает содержимое своего рюкзака на лавке, а затем сворачивает из простыни и ленты кокон для балеринки. Не бойся, шепчет она ей, Лиза за тобой вернется. Прости. Если Лизу поймают, тебя найти не должны. Закрывая тихую серую дверцу, Лиза на краткий миг сама оказывается внутри. Она видит, как полоски света по контурам дверцы становятся тоньше и тоньше, а затем и вовсе пропадают. В тишине зала гулко лязгает автоматический замок. Лиза скармливает автомату заветную тысячу из лямки рюкзака. Балеринка в ящике совсем ненадолго – денег хватит максимум на сутки. В опустевшую лямку Лиза прячет, будто карту клада, листочек со штрихкодом. Надо бы припрятать понадежней, но ничего надежнее у нее с собой нет.
На оставшиеся двести Лиза покупает в магазине полбуханки хлеба, даже не удивляясь ее цене, и съедает целиком, запивая туалетной водой. Глаза заволакивает темной пленкой. Вынырнув из-под нее, Лиза вдруг видит перед собой продавщицу. В ее руках что-то дымится. Проморгавшись, Лиза становится обладательницей пластикового стаканчика, в котором ужасно вкусный, почти горячий чай. Лиза выпивает его в несколько глотков, а затем, придерживая пластиковым веслом пакетик, запрокидывает голову и вытряхивает в рот сахар, который она не успела размешать, и, секунду подумав, обсасывает пакетик. Не зря же он с ниточкой, очень удобно вытаскивать изо рта. Теперь все это надо куда-то выбросить. Мусорок поблизости нет, но легче сжевать и проглотить, чем нести обратно продавщице.
Наконец мусорка найдена – прямо рядом с розетками. Лиза вспоминает про телефон, который тоже неплохо было бы покормить. Заодно, может быть, он принесет ей не рыбу, но удочку – Лиза давно не заходила на портал агентства. Вдруг они позаботились о ней, вдруг добыли работу? Дождавшись, пока на черном экране появится хотя бы одна полоска, Лиза поспешно включает телефон, лезет на сайт, вбивает пароль – и точно! На ее странице адрес, рядом приписка: быть утром, не позже семи тридцати. Значит, дадут работать сразу. Губку купить не получится, придется нарушить ритуал. Зато, может быть, уже завтра она будет спать на кровати, а не на жестких вокзальных креслах. Ощущение безбрежной свободы пропадает, Лиза опять кому-то должна, но теперь это даже приятно. Лиза устраивается поудобнее. Интересно, какими окажутся вещи в том, новом доме? О том, что работу надо еще получить, она решает подумать завтра.
Но только она успевает задремать, как бабушка трясет ее за руку. Лиза не может открыть глаза, она не в силах очнуться. Бабушка, ну чего ты хочешь? Лизу пока не ждут, Лиза еще не договорилась. “Просыпайтесь, девушка”, – говорит бабушка мужским голосом, и Лизу подбрасывает: неужели это дровосеки пришли за ней? Примут ее за медведя и зарежут, как уже зарезали бабушку? Она вскакивает, едва не вывихнув ногу, и пятится, прижимая к себе рюкзак.
– Девушка! Билетик ваш покажите, пожалуйста, – говорит один из дровосеков. – Если нет билета, придется проследовать на выход.
– Да какой у нее может быть билет, ты посмотри на нее. Бомжара очередная, – говорит другой.
– Вась, ты че злой такой? “Бомжара, бомжара”. Угомонись.
– Дак бухая в говно. На ногах не держится. И воняет.
– Девушка, вы поезда ждете?
Лиза понимает: если прикрыться поездом, может быть, прокатит.
– Поезда. Конечно.
– А куда едете?
Лиза осматривается. Она понятия не имеет, куда отсюда вообще можно уехать. Но на табло над головами дровосеков горят зеленые буквы, и Лиза извлекает из них Казань и Киров.
– В Киров, – решившись, говорит Лиза.
– Ага, в Киров, как же. – Злой дровосек сплевывает прямо на пол. Лиза дергается, будто он плюнул в нее, отступает подальше. От тех, кто на пол плюет, чего угодно можно ожидать.
– В Киров – это который? – Добрый дровосек оборачивается к табло. – Который в пять тридцать девять? Как-то вы рановато приехали, сколько тут уже сидите? Билет-то покажете?
– Билет? Сейчас.
Лиза шарит в рюкзаке, пытаясь собраться с мыслями. Пять тридцать девять крутятся в голове так и этак. Натуральное, действительное, но дурацкое неуместное двоеточие как-то извращает его, о чем-то назойливо талдычит.
– А телефончик не ваш заряжается? Можете электронный показать.
Телефон на зарядке оставила и уснула! Ну Лиза, ну растяпа, – просыпается внутри Лизы бабушка.
– Выпнем ее, да и делу край, – бубнит злой.
– Чего ты закусился? Спешишь куда? – недобро оборачивается к нему добрый, и злой вдруг затыкается.
Лиза обходит дровосеков по дуге и быстро ввинчивается в коридорчик между табло, слушая сосредоточенный топот за спиной. Где-то там, на другом конце коридорчика, должны быть кассы. Выхода нет, придется засветить карту. А вдруг всем тут сообщили, что Лиза придет билет покупать, и велели кассирше, как увидит Лизин паспорт, сразу нажать на секретную кнопку под стойкой, чтобы сирена заорала на весь вокзал? Лиза на ходу поправляет сползшие наушники. Воды в бутылке поубавилось, так что и силы в наушниках немного: от сирены не спасет, но хоть убежать время даст.
У касс дровосеки нагоняют и обступают ее с двух сторон. Лиза понимает: когда сирена заорет, уже не дернешься, поймают сразу. Но деваться некуда. Она вытаскивает из рюкзака паспорт, выкладывает на забавный подносик, следит, как подносик втягивается внутрь, в пещеру хмурой кассирши:
– Киров, пять тридцать девять, – и вдруг вспоминает.
Не Киров, Матфей, Матфей! Саша, господи.
“А Я говорю вам: не противься злому”.
– Тысяча девятьсот шестьдесят три, – отзывается ожесточенный динамиком голос кассирши. Год рождения Владимира Сергеевича.
В совпадения Лиза не верит. Не бывает ни знаков никаких, ни знамений, ничего такого. Что это вообще за чушь творится?
Она обхватывает рюкзак плотнее, ждет сирены, но никакой сирены нет и нет, а потом кассирша смотрит на нее через окошечко кассы и спрашивает:
– Платить как будете?
Денег хватает. Лиза выуживает из кармана карту и, помедлив, доверяет ее подносику. Даже остается пятьсот тридцать семь рублей. Кассирша, что-то бурча себе под нос, проводит платеж, велит Лизе ввести пин-код, принтер выбивает на билете Лизино имя, и подносик, пробуксовывая, возвращается к Лизе. Сирена молчит. Лиза украдкой смотрит на злого дровосека, доброму показывает билет и, стараясь не бежать, идет обратно к креслам. Ищите теперь Лизу в Кирове, с удовольствием думает Лиза. Хрен тебе, Матфей, а не вторая щека, мстительно думает она. Хрен вам всем, а не Лиза.
Отпраздновав эту победу, Лиза понимает: спать уже не выйдет, слишком сильно она взбудоражена. Не уехать ли взаправду в Киров, не начать ли все с нуля, раздумывает она, но потом пугается: и опять спать на вокзале, теперь уже на чужом, без возможности купить билет еще куда-то и без надежды найти работу? Лиза выпрастывает ноги из ботинок и обнимает рюкзак, радуясь, что вырезала из него злокачественность простыни и резиновой ленты. Дровосеки растворились в лесу, паспорт припрятан подальше, билет зажат в кулаке – вдруг явятся еще дровосеки, будет чем отбиться. Лиза смотрит в огромные окна, дразня темь, которой ее теперь не достать, и тут внутри Лизы разом гаснет свет.
А секунду спустя резко и ярко включается снова – от непереносимого запаха, навалившегося со всех сторон. Распахнув глаза, Лиза наталкивается на чужой пристальный взгляд.
– Билет! До Кирова, – нащупывая ботинки ногами, зачем-то говорит Лиза – и чувствует, как билет исчезает из ее кулака.
Запах отступает и оказывается охапкой тряпок, из которой торчит синевато-красная голова в невнятной шапочке, а ниже – пальцы, перетянутые ободранными митенками. Пальцы мусолят ее билет, подносят ближе к заплывшим глазам: