– Здесь на хозяйство. Пин на обороте. Найдите планшет – должен быть где-то тут. Закажите доставку. Разберетесь. Заодно и порядок наведете. Приступайте побыстрей.
Лизе ясно, отчего он сердится. Бабушка всегда говорит: придержи при себе свое ценное мнение, не лезь к нормальным людям с идиотскими советами. И зачем Лиза рассказала ему про купол и стратегию? Он так обрадовался, а потом купол не сработал – что если он вообще работает только у Макса и у Лизы? – и теперь он расстроен, и Лизе влетело, и еще влетит, и поделом. Она вдруг чувствует, что и ее собственный купол идет крупными трещинами. Нужны наушники, срочно. Она разворачивается и бежит к рюкзаку, меняет карточку на наушники, прилаживает еще сырые амбушюры на уши. Неприятно, но так, по крайней мере, купол не обрушится прямо ей на голову. А трещины постепенно затянутся. Наверное. Вверх лучше пока не смотреть.
О балеринке Лиза вспоминает только к вечеру. Она сидит на ступеньке, осматривает проступающие сквозь полумрак пятачки расчищенного пространства, мысленно оглаживает внутренности чисто вымытого холодильника, полного свежих продуктов, – и не может заставить себя продолжать. Всего-то день свободы, а как отвыкла работать. Вот бы прилечь. Лиза ощупывает комнаты дома. До третьего этажа, где должна быть дверь, которую ей разрешено за собой закрыть, она пока так и не добралась. Рюкзак до сих пор валяется в прихожей. О том, чтобы подняться по лестнице, даже думать больно. Ну давай, Лизок, – думает она бабушкиным голосом. Давай, Лизок, вставай. Поднимемся вначале на второй, а там…
Лиза вскакивает, несется через ступеньку, взлетает на второй этаж, щелкает выключателем. Балеринка все так же стоит посреди хаоса, но теперь она смотрит прямо на Лизу. Что, Лиза, осмелишься взять ее в руки – после того как она, подобно тебе самой, сбежала из запертого железного ящика? Поговоришь с ней? Расскажет ли она, как ей удалось?
Конференция эскапистов, веселится Лиза, подбираясь все ближе, скользя взглядом по убранной лебедиными перьями головке, по перекрещенным на лодыжках бантам атласных пуантов, по прикрытому каким-то фантиком постаменту. Точно, пригласим еще чувака из Шоушенка. Для обмена опытом. Пусть зарубежный товарищ поучится.
Индиана Джонс тоже вечно оттягивал момент, не торопился завладеть артефактом, все ждал чего-то. В принципе, даже понятно чего – появления главного злодея. А чего ждет Лиза? Что мешает ей просто схватить балеринку и расспросить ее как следует? Она даже паршивый фантик с постамента убрать не может, даже сконцентрировать взгляд на балеринке не хочет. Почему бы это? Что замыслил ее мозг? Чего он боится, сидя там, в безопасности Лизиной головы, в своем аккуратном костюмчике, за большим блестящим столом?
Наконец Лиза встряхивается. Она честно выждала необходимое время, дала возможность главному злодею появиться и попытаться отобрать артефакт – тогда наконец наступила бы финальная битва и развязка. Но никакого злодея что-то не видно, Лиза в доме одна, так что она решительно берет с полки балеринку и переворачивает ее кверху постаментом.
Потом снова глядит на ее голову – и снова переворачивает, будто от этого жеста изменится главный факт: постамент этой балеринки абсолютно целый. Никаких сколов. Можно даже по слогам. Ни-ка-ких. Лиза вглядывается в постамент – и вдруг Яся берет балеринку из ее рук, смеется, что-то говорит ей, поднимает другую руку – в ней точно такая же балеринка. Кто-то налетает на Ясю сбоку, кто-то маленький, балеринки в ее руках стукаются одна о другую, и от одной из них откалывается кусочек фарфора. Яся снова смеется, уже не так радостно, но все же, – и возвращает Лизе уцелевшую балеринку, а другую, с отколотым краем, ставит на тумбочку у своей кровати.
Ого! Значит, их было две! Лиза смотрит на статуэтку другими глазами, в режиме “найди десять отличий”. Теперь она видит чуть иной угол прогиба поясницы, чуть выше поднятую ножку, замечает, что пуанты едва зеленоватые, а не телесно-розовые, как у той, другой. Да и штамп с обратной стороны постамента выглядит немного иначе: все те же вензеля под короной, все тот же год – 1762, но на отколотом постаменте штамп стоит ровно по центру, а на этом чуть смещен влево, и завитушки у вензеля справа гораздо темнее, чем слева. На Лизу надвигается измазанный белым латунный штемпель, торопливо чмокает о сырой еще постамент и тут же исчезает.
Лиза ничего не поймет. А в голове тем временем бардак: мозг срывает с себя костюмчик, вскакивает на стол и танцует разнузданный танец, размахивая разодранным пополам пиджачком, ногами расшвыривая аккуратные стопки бумаг. Танцуют, когда радуются, знает Лиза. Но отчего он рад – и к чему такой беспорядок? Лиза чует разгадку, но не может даже загадку за хвост ухватить, так отупела. Она глядит и глядит на балеринку в своих руках, а та молчит как убитая – видимо, все сказала или просто очень утомилась. Лиза пытается призвать свой мозг к порядку: ей не справиться одной. Нужно высчитать, какова вероятность случайно получить работу в доме человека, который настолько тесно знаком с Дервиентами, что… Мозг, вздыхая и пыхтя, слезает со стола и пишет что-то на одном из листочков. Лиза успевает разглядеть минус и тут же возмущенно отворачивается. Квазивероятности подвезли. Этого еще не хватало. В этот самый момент до нее вдруг доходит, от чего именно она отвернулась.
У каждого человека – свой язык, много раз объясняла ей бабушка. Лиза всегда ощущала бабушкину теорию разноязыкости недоказанной теоремой, с которой неясно еще, стоит ли возиться. Но теперь – что если теперь Лиза встретила кого-то, кто знает ее собственный тайный язык? Кого-то, кто отчаянно хочет поговорить и не знает как, а потому пытается с ней поиграть? Раньше с Лизой никто не хотел играть, да и сама она спокойно обходилась без подобных развлечений. Оказывается, это потому, что никто раньше не предлагал ей настолько захватывающей игры. Должно быть, она наконец встретила человека, который очень похож на нее – как близнец, чей образ мыслей сонастроен с ее собственным. Кто же этот человек? Захватывающая загадка.
Лиза завороженно следит, как балеринка выскальзывает из ее руки и медленно, очень медленно падает на пол. Искрящимся веером вспыхивают векторы, по которым сейчас разлетится фарфор кружевной пачки, – и вдруг чья-то рука подхватывает балеринку буквально в сантиметре от пола. Это Стас. Он выпрямляется, ставит балеринку обратно на полку. Стас ли это? Лиза пытается поймать его взгляд. Он отводит глаза.
Поздним вечером Лиза наконец входит в комнату на третьем этаже – и первым делом дважды поворачивает ключ в замке. Лиза никогда раньше не жила у клиентов, всегда отправлялась домой. Теперь она ужасно скучает по этой возможности. Оказывается, есть большая разница, какую дверь за собой закрывать. И крайне неловко прекратить работу, если тебе не нужно уходить. Лиза валится на чужую кровать, даже не зажигая света. Больно впивается в бедро крючок львенка. Надо бы переложить все ценное из карманов в рюкзак. Но это завтра. Раздеться, умыться, перегруппироваться – всё завтра. Ключ уже торчал изнутри, засыпая, думает она. Кто-то часто тут запирался.
Она просыпается от резкого толчка – вся мокрая, волосы растрепались и набились в рот. Отплевываясь, Лиза наблюдает, как дверь совершенно беззвучно открывается, обнажая черный зев коридора. Секунду-другую ничего не происходит, потом в проеме возникает белая фигура, замирает на пороге – и входит, пригибая голову. Лиза не понимает, что делать. Ключ все так же торчит в замке, но дверь теперь открыта настежь. Фигура идет через всю комнату, направляется прямо к ней. Она движется медленно и спокойно, но совершенно неотвратимо. Лиза всем телом вжимается в чужую кровать, задерживает дыхание. Вот когда пригодился бы отче наш. Иже еси. На небесех. Черт, что же там дальше.
Фигура подходит вплотную к кровати. Лиза теперь видит, что это женщина. Лицо ее ничего не выражает. Тело завернуто в белый прозрачный батист. Женщина садится на край кровати, на которой прячется Лиза, и сидит какое-то время, склонив голову, как пьета на чьей-то могиле. Не дышать уже не выходит, Лиза пробует вздохнуть, из горла вырывается едва слышный хрип, и тут женщина резко поворачивает голову к Лизе, и Лиза понимает, что ее нашли. Женщина разворачивается к ней всем корпусом. Опершись на обе руки, словно обхватив Лизу с двух сторон, женщина медленно-медленно наклоняется, тянет свое лицо к Лизиному, будто хочет обнюхать. Лиза смотрит прямо в широкие зрачки женщины – и вдруг все понимает, и начинает кричать, и кричит, пока не слышит громкий стук в дверь:
– Лиза, с вами все в порядке?
Это Стас. Женщина исчезла, будто и не было. Лиза вскакивает, дергает дверь, чтобы открыть ему, но дверь снова заперта на два оборота, и Лиза из-за двери говорит тихо, потом повторяет чуть громче:
– Да. В порядке.
– Хорошо, тогда спокойной ночи, – совершенно зеленым тоном говорит он.
Лиза слушает, как он уходит, и ей нестерпимо хочется догнать его и расспросить о балеринках и вообще обо всем, но она знает: нельзя, нельзя. Не то испортишь игру.
Снова лечь на ту же кровать выше ее сил. Она устраивается на маленьком диванчике в противоположном углу комнаты и заставляет себя вспомнить, каково это – быть в центре бури, чувствовать, что вокруг тебя совершенно неприступные стены, защищающие тебя от всего на свете. Лизу трясет, она снова потеет, одежда, еще сырая, опять промокает и облепляет тело, будто Лиза теперь выброшенная на берег рыба. Разжаловали из зениц-то, а, Лизок, – думает Лиза бабушкиным голосом. – Выгнали из ока. Будешь теперь по буре околачиваться, пока окончательно не прибьет. Кранты без таблеток. Это все из-за них. Завтра нужно будет продолжать работать, а потом, вечером, пойти по следующему адресу. Действовать по схеме. Но как, если нечем защититься?
Лиза заставляет себя встать, найти телефон. Буквы бегают по экрану, не даются Лизе, но кое-как, спотыкаясь и путаясь, она все же умудряется отправить Максу сообщение. Нужно узнать, как там бабушка. Звонить в больницу нельзя. Идти в больницу нельзя. Если он ей друг, пусть расскажет про бабушку. И пусть найдет таблетки. Пусть спасет Лизу. Просить больше некого.