– Хочешь меня уничтожить – расскажи всем. – Ян выплевывает слова, но, кажется, их все равно больше, чем он может выплюнуть. – Не про детдом, за это только пожалеют. Расскажи, что я… Что мы, он и я… – Ян сбивается, захлебывается.
Лиза не знает, как ему помочь. Она слушает и ждет.
– Это только в какой-нибудь Америке… А у нас – знаешь, что будет, если кто-то узнает? Агент сказал, не дай бог. Сразу все контракты разорвут. Реклама, концерты – всё псу под хвост. Он предупредил. Маме шагу не дадут сделать. И даже хуже. Знаешь, что еще он сказал? “За твою личную безопасность тоже не отвечаю”. Понимаешь, что это значит?
Лиза мотает головой.
– Меня! Это меня опять вернут! Туда, откуда мама меня забрала! Опять вернут и опять накажут, что убежал. У нас вся страна – такой детдом, понимаешь? Понимаешь ты или нет? Здесь нельзя быть таким, как я! И таким, как Тим.
Шторки вдруг раздвигаются, перегородка уползает в щель, а машина притормаживает у высоких ворот высоченного дома с зеркальным фасадом. Лизу прошибает холодный пот – зачем отвлеклась от дороги? Надо было следить и запомнить адрес! И тут же захлестывает осознание: надо же, как она поглупела. Есть же навигатор.
Дверь со стороны Яна распахивается, в машину врывается знакомый запах духов, вслед за ним Анита.
– Что она здесь делает? Ты потому запретил тебя встречать? Чтобы она встретила? Выгони ее немедленно! Ты не можешь так со мной – после всего, что между нами было!
Анита хватает Яна за рукав и вытаскивает из машины. Все пропало. И тогда Лиза делает то, чего делать не хотела, чем не сможет потом гордиться. Она выходит из машины вслед за Яном, огибает кузов и водителя, который извлекает из багажника неподъемный чемодан.
Карта соскальзывает по рукаву в ладонь. Этого козыря никто не ждал, и потому он такой сильный, и потому пользоваться им нельзя, но и не воспользоваться было бы глупо.
– Лиза знает про музыку, – бросает она в спину Яну и в лицо Аните. – Это музыка Тима, не твоя. Ты ее украл у него. Ты ее играешь, говоришь, что она принадлежит тебе. На афишах это пишут. Анита ее поет. Но это музыка Тима. Ты украл ее, ты всех обманул. И сейчас надо ехать к Тиму, а если ты не поедешь, Лиза расскажет всем.
– Ян, это правда? – очень тихо спрашивает Анита, но ее голос похож на визг. Она делает какое-то странное движение – и коротко, несильно бьет Яна по лицу. – Кто еще такой Тим?!
Придерживая себя за щеку, Ян разворачивается к Лизе. Просто стоит и молчит. Водитель замирает с чемоданом в руках. В тишине вдруг слышно, как тихонько гудит мотор машины, и Лиза понимает: все так и есть. Ее догадка верна. И об этом действительно никто не знает.
– Если это вскроется, будет скандал. И новый альбом, и деньги, и вся моя карьера – все пойдет по пизде, – говорит Анита Яну так же тихо, но совершенно другим тоном, без тени визга. – Езжай с ней. Делай все, что она скажет.
– Да пошла ты.
Пленка отматывается назад: Ян и Лиза садятся обратно в машину, водитель возвращает чемодан в багажник, Анита и дом с зеркальным фасадом исчезают за поворотом. Лиза называет водителю адрес.
На улицах зажигаются фонари, их желтый свет дрожит и двоится в грязных лужах, смешивается с розовым светом фар. Мимо проплывает алая надпись про счастье, которое так близко – и все же никогда не наступит, так и останется не за горами. Почти два часа по пробкам, немного темных дворов, и машина наконец останавливается у подъезда. Дверь в подъезд приоткрыта. Так не должно быть, пружина слишком тугая.
Лиза выбирается из машины и идет к подъезду. Ян выскакивает за ней, бросает несколько слов водителю, тот кивает и глушит мотор. В безрадостном дворе Тима машина Яна выглядит до дрожи неуместно, и Лизе вдруг хочется то ли отмыть ее поскорей от всей этой декабрьской грязи, то ли, наоборот, набрать грязи в ведро и погуще заляпать серебристую глянцевую эмаль.
Оказывается, Ян очень хорошо воспитан: он догоняет Лизу, открывает перед ней дверь и придерживает ее, чтобы Лиза могла войти. Заодно отпинывает обломок кирпича, и дверь хлопает у них за спиной. Дойдя до почтовых ящиков, Лиза замирает, прислушивается: сверху доносятся какие-то странные звуки – кто-то бормочет, кто-то выбивает ковер, кто-то стонет. Лиза бежит по лестнице, Ян бесшумно летит следом.
На площадке между двумя последними этажами на подоконнике стоят горшки с геранью и алоэ, а в дальнем углу сгрудились трое в черном: шапки надвинуты на лицо, в прорези торчат сощуренные глаза – и у них Тим. Двое держат Тима под заведенные за спину локти, третий спокойно, даже как-то устало бьет его в живот и, склонившись над ним, что-то тихо приговаривает ему на ухо, скрытое слипшимися прядями волос.
В горле Лизы вырастает крик – жуткий, отчаянный, агрессивный. Он вырывается на волю, набрасывается на черных, теснит их к стенке. Глаза их больше не вмещаются в щели шапок. Они швыряют Тима на Лизу – Лиза тут же его роняет, он падает и лежит неподвижно – и сваливаются вниз по лестнице, отбросив Яна к стене. Высоченный Ян мгновенно съеживается, прикрывает голову руками, становится крошечным. Видеть это невыносимо. Но когда внизу хлопает дверь подъезда, Лиза зовет Яна по имени, и он расколдовывается, распрямляется, бросается к Тиму, подхватывает его под руки, вглядывается в его разбитое лицо, прислушивается к дыханию, затаив собственное, а потом бережно, то и дело останавливаясь, ведет его по лестнице к квартире.
У двери валяются ключи. Лиза поднимает их, Ян прислоняет Тима к стенке и, поддерживая его плечом, вынимает ключи из ее рук, и тут из квартиры напротив выглядывает соседка, кричит что-то про пьяные драки. В ответ Лиза выплескивает на нее собственный крик: неужели она не слышала, что человека убивают? Почему только сейчас вышла? Почему полицию не вызвала? – и соседка уползает обратно в свою нору, оставляя вместо себя сладковатый смрад давно не стиранного халата и сто лет не мытой плиты.
Яну приходится нелегко: в левой руке пляшут ключи, правой он не дает Тиму упасть, однако он как-то справляется: встряхивает связку, безошибочно вылавливает из нее нужный ключ и открывает дверь, чуть поддавливая ее ногой, чтоб замок не заело. Наконец Ян и Тим входят в квартиру. Лиза задерживается у открытой двери. Пена ярости успокаивается в ее крови, и сквозь запах заживо гниющей старости проступает другой, молодой и едкий. В подъезде пахнет краской.
Только теперь, когда с глаз спадает пелена, Лиза замечает, что на площадке валяются два баллончика, а стены готовы наброситься и накричать на нее, стоит только поймать их в фокус внимания. Тут и там взгляд выхватывает черные свастики и алые надписи: смерть пидарам, сдохни тварь, вас обслуживает управляющая компания пермская модель комфорта, гандоны, россия для русских, рвать гомосню, бог не фраер.
Лиза касается одной из кривых свастик – потек краски еще влажный, кончики пальцев становятся черными, как для дактилоскопии, – и вдруг снова видит тех троих. Скатанные и сдвинутые на затылок черные шапочки обнажают коротко стриженные круглые головы и беспомощные мальчишеские лица с маленькими шустрыми глазами. Видимо, такие глаза выглядят значительными только сквозь прорезь балаклавы.
Один из парней стоит у серо-зеленой стены, встряхивает баллончик с краской, примеряется, ведет по стене линию, изгибает ее, начинает вторую, но что-то не так. Лапы свастики выломаны в суставах. К нему подходит второй, забирает баллончик, пытается перерисовать, набрасывает еще и еще черных пауков, но половина из них никуда не ползет, потому что тот, кто их нарисовал, толком не знает, как они должны выглядеть.
Лиза растирает краску между пальцев. Вместо свастик по стенам разбегаются вспугнутые вопросы, на которые никак не выходит ответить. Могут ли нацисты вообще не знать, как рисовать собственный главный символ? Могут ли это быть начинающие нацисты? Нацисты-любители, нацисты-двоечники? Кто рассказал им, где живет Тим? Что было бы, если бы Лиза с Яном не приехали и не отбили Тима? Что будет, если снова оставить его одного?
Лиза входит в квартиру.
В ванной льется вода и тихо ахает Тим. Он сидит на краю ванны, Ян помогает ему умыться. Лиза не узнала бы Тима на улице. По его вспухшему лицу стекает розовая вода, из рассеченной брови и разбитых губ в капли воды красивыми завитками втекает кровь.
– Открой рот, – велит Тиму Ян, присаживается на корточки и внимательно осматривает его зубы.
– Кажется, все целы, – мычит Тим с открытым ртом.
– Все равно нужно в больницу! Вдруг у тебя ребра сломаны? Или внутреннее кровотечение?
– Насрать. Сказал – не поеду никуда, – так же невнятно, стараясь не шевелить разбитыми губами, говорит Тим.
Ян отводит прядь волос с его лба. Рассаженная бровь набрякает каплями крови, Ян собирает ее на пальцы, на ладонь, и вдруг Тим берет его руку и, глядя прямо ему в глаза, подносит его ладонь к губам и слизывает с нее собственную кровь. Лизу передергивает. Лучше переждать в комнате. Там батарея с мерцающими носками, знакомый диван, незнакомые призраки. Пусто и безопасно.
Лиза выключает в комнате свет и пристраивается в углу дивана. Нужно подумать, лучше в темноте. Но свет тут же вспыхивает снова, и в комнате появляется Ян. Он идет к синтезатору, усаживается на скамеечку, будто сидел здесь уже миллион раз, по-хозяйски нажимает на кнопку, проверяет ногой педаль, берет пару аккордов, перебирает несколько клавиш, чуть прибавляет звук и вдруг говорит, даже не глядя на Лизу и не прекращая играть, очень тихо:
– Уложил его. Поговорить надо. Говорит, они предупредить его приходили. Чтоб не болтал с тобой. И со мной. Назвали наши имена. Типа, из-за нас пришли. Сказали, еще раз с кем-то из них заговоришь – найдем и добьем. Менты решат, скинхеды с очередным пидором разобрались, даже искать их не станут. Откуда они знали про тебя?
Если перестать быть белковым телом, а стать, к примеру, водой – озером или речкой, то брошенные в тебя камни не разобьют лицо, не повредят зрению, а лишь проникнут сквозь тебя и лягут на твое дно, станут частью тебя. Лиза старается стать водой. Это очень сложно.