Лиза молчит. Может, он и правда передумает. Может, она напрасно его дразнит?
– Ты чего там затихла? Задумала чего? Да чего я жду-то. Сказано – мочкануть. Готовься, ща приду за тобой.
Она слышит, как его тон становится все светлее, на глазах выцветая из густо-фиолетового в нежнорозовый.
Он ее боится. Он боится спускаться!
– Приходи, Лиза ждет, – говорит она, прижавшись спиной к стене.
– И приду.
Но крышка все не открывается.
– Кишка тонка, ублюдок! – кричит она вдруг.
Нужные слова сами выкатываются Лизе на язык – и острое чувство благодарности к Дане омывает ее лицо.
– Ах ты ж дрянь такая!
Он откидывает крышку. Подвал заливает ярким светом. Лиза непроизвольно зажмуривается, но тут же распахивает глаза – а он уже стоит перед ней.
– Ну-ка, что ты там вякнула?
Лизе хватает секунды, чтобы его узнать. Тот самый, с запонкой! Он и правда очень похож на ворона – все такой же сухой, черный, с длинным носом и лоснящимися волосами.
– Кишка тонка! – кричит Лиза ему в лицо.
Он хватает ее, разворачивает от себя:
– День какой, говоришь? Воскресенье! – и накидывает ей на шею веревку.
– Бить нельзя, – кричит в ответ Лиза. – Но сейчас – можно.
Рука с топором выскальзывает из рукава худи, размахивается что есть силы, летит назад, врезается в теплую преграду.
Петля на шее Лизы ослабевает.
Лизу больше никто не держит.
Ворон валяется на полу. Внезапно он длинно, всем телом вздрагивает, а потом вдруг опирается на затылок и одну из пяток и крутится вокруг своей оси, загребая глиняный пол второй пяткой, подминая под себя осколки соленых помидоров, заливая огурцы томатным соусом из раскроенной головы.
Вдруг хочется встретиться с ним глазами. Это удается, но лишь на одно мгновение, а потом его взгляд, бессмысленный и безразличный, скользит дальше, успев поранить Лизу глубже, чем она в состоянии осознать.
Взвиться по лестнице, схватить с вешалки какое-то теплое старье и выскочить на воздух.
Чтобы убежать, нужно знать, куда именно бежишь, а с этим-то как раз напряженка. Хотя вокруг какая-то деревня, в окнах домов ни единого огонька. На столбе горит фонарь, а где следующий и будет ли он, совершенно неясно. К вопросу “где” добавляется вопрос “когда”. Человек в подвале сказал, что сегодня воскресенье, но как это возможно, если буквально только что была пятница? Однако вариантов не слишком-то много, остается смахнуть с лица и рук окровавленный снег, проморгаться, а потом пойти от дома по расчищенной дороге налево, в направлении фонаря, или направо, в темноту, надеясь, что через какое-то время встретишь еще один фонарь.
Когда выбираешь темноту, пугают только первые шаги. Да и темнота не такая уж абсолютная, как в подвале. Хромаешь себе и хромаешь. Дорогу видно – и ладно. На морозе из руки быстро перестает течь кровь. Вот и повод для радости. Подумать только, а? Впрочем, какой уж есть.
Деревня кончается, толком даже не начавшись, а дорога идет дальше, хотя фонарей вдоль нее нет как нет. Но на горизонте, в серо-коричневом небе, все ясней видно мутное зарево города, еще через несколько шагов становится слышен отдаленный, но непрерывный шум шоссе, а ближе к шоссе на глаза попадается знак заправки. Нужно только дойти до нее, а там будет шанс встретить людей. Пусть бы только это оказался кто-то посторонний. Пожалуйста.
Пожилой дядька в сизом тулупе мехом внутрь лениво тычет в беззащитные натеки льда лопатой.
В залитом светом стеклянном павильоне никого, и у колонок ни одной машины.
– Разрешите позвонить, пожалуйста!
– Ты откуда такая взялась? Почему в крови вся? Убила, что ли, кого?
– Нет.
– Бля, надо же. Я ща ментов вызову. Или сразу скорую?
– Телефон отобрали. Можно от вас позвонить? В полицию?
– Звони, конечно. Ох, господи! Да погоди ты, салфетку возь… А, черт с тобой!
Знакомые цифры. Кажется, они хранятся на кончиках пальцев, толку-то было из телефона удалять.
Он снимает трубку после второго гудка. Голос усталый:
– Капитан Егоров, слушаю.
– Митя, привет! Это я! Забери меня отсюда!
– Кто это?
Не узнал.
От прижатой к лицу трубки вдруг становится больно.
– Я… Я на трассе, на заправке. Я убежала. Забери меня. Он запер меня в подвале каком-то, но я ударила его и сбежала. Я на какой-то заправке. Ты только забери меня отсюда.
– Лиза, ты?
– Да! Я же говорю, это я! Сейчас.
Заправщик, приоткрыв рот, внимательно слушает наш разговор. Я передаю ему трубку, он объясняет Мите, как доехать. Спустя миллион световых лет Митя наконец приезжает. И снова не узнает меня вначале. Нужно в больницу, говорит он решительно, сейчас поедем, но вначале давай чуть умоемся.
Он ведет меня в туалет, прямо на заправке, мы заходим в женский, оба, он и я, это никуда не годится, и все во мне всплескивается, чтобы это остановить, но волна спадает, не переливаясь через край.
Силы давно кончились, я совершенно не понимаю, каким чудом вообще стою на ногах. В зеркале отражается чье-то искромсанное лицо, и у меня уходит довольно много времени, чтобы понять, что оно мое собственное. Я прощаю Митю за то, что не узнал меня сразу. Он включает воду, я потихоньку умываюсь. Теперь из зеркала на меня смотрит Катька-паразитка.
Мы садимся в машину.
– Как ты, – без знака вопроса говорит он. – В больницу едем.
– Никак. Я никак. Только не в больницу.
– Ух ты. – Он хватает правой рукой лицо, пальцами сдавливает с двух сторон глазные яблоки – всегда так делает, когда растерян и сбит с толку. Смотреть на это невыносимо. – Ух ты. Ну ты даешь.
Я совершенно не понимаю, о чем он, но и выяснять нет сил. Силы надо экономить. Требуется расстановка приоритетов. Секундное дело.
– У меня есть к тебе один вопрос и одна новость, – сообщаю ему я. – Начну с вопроса: что это за танцы с агентством? – Я пытаюсь нарисовать в воздухе такие же кавычки, но выходит криво, а перерисовывать нет сил. – Что ты имел в виду?
Он заводит машину и уже как-то поживее отвечает:
– Удивлен, что ты спрашиваешь. Я думал, ты в курсе, что это ваше агентство собой… Слушай, раз вопросы возникли, значит, разговор долгий. – На меня он не смотрит совсем, даже искоса, внимательно следит за дорогой, хотя машину то и дело слегка ведет в стороны. – Но давай об этом позже, ладно? У нас ЧП. Дервиент. Погоди, еще новость какая-то была?
– Что с Дервиентом?
– Выглядит так, будто он знал о нашем плане. Его предупредили. Примерно представляю, кто мог это сделать, потому что этот человек после моего звонка застрелился у себя в кабинете, сразу после. – Тут машина останавливается на светофоре, и Митя впервые смотрит на меня, но тут же отдергивает взгляд. – Дервиент захватил заложников и скрылся.
– Кого?
– Ты только… Уф… Короче. Короче… Федю и Тима.
– Но…
– Все очень быстро произошло. Тим ворвался к нему, остановить не успели. Дервиент его чуть не убил, но потом передумал почему-то, забрал еще ребенка. Помешать ему не вышло. Во дворе машина была припаркована – с вечера еще. Наши молодцы, внимания на нее решили не обращать. А там, видимо, за рулем кто-то крутой сидел. Ушли они, в общем. Одно известно – за пределы области не выезжали. Ищем. Яся Васильевна там, в общем. Она просила, чтоб ты приехала.
– Откуда там вообще взялся Федя? – Мне никак не удается сложить картинку. От ощущения, будто в коробку пазла с парусником кто-то добавил элементов от котика и лошадки, нестерпимо зудит под кожей.
Митя долго молчит. Понимаю, такое не объяснишь моментально, нужно собраться с мыслями. Но он вдруг говорит:
– Ты сказала, у тебя новость. Выкладывай давай, пока едем. Что вообще произошло?
Я тоже думаю секунд двадцать – и решаю не говорить ему про труп в подвале. Если сказать сейчас, он отвлечется от Дервиента, ему придется арестовать меня за убийство, и это было бы правильно и нормально, но сейчас ужасно несвоевременно. Мне пока нельзя в тюрьму, сначала нужно понять, куда Дервиент увез Тима. И Федю. Федечку.
– Уже неважно, – отвечаю я. – Куда едем?
– Ты точно в порядке? – Второй быстрый взгляд. Киваю в ответ. – Тогда к Ясе.
Яся Васильевна бросается ко мне, цепляется за израненные руки, это чудовищно больно, но я не отнимаю рук, а она их не отпускает.
– Ты моя последняя надежда, – говорит она. В этом скрежете сложно признать ее голос, ничего не осталось от его красоты и глубины. – Прости, если сумеешь, – говорит она. – И даже если не сумеешь… Помоги.
Последняя надежда.
– Простить? За что?
Я правда не понимаю. Яся всегда была очень доброй, никогда меня не ругала, даже когда я случайно грохнула об пол подаренный ей на свадьбу салатник.
Она плачет – как-то сухо, почти без слез, давится и кашляет. Тихо говорит:
– Я… я не хотела, чтобы ты у нас работала. Он настаивал, а я считала… Думала, нам и так хватает ребенка-инвалида, можно же хоть уборщицу взять нормальную.
Из носа Яси к ее рукам тянутся струны соплей, смотреть на это неприятно. Я подаю ей салфетку и отвожу глаза.
Дервиент говорил, это Яся меня выбрала, Яся настаивала взять меня на работу, а он уступил. Но если это не так.
Она больше не давится, но снова цепляется за мои руки, присаживается на корточки рядом со стулом, на котором я сижу, заглядывает мне в глаза:
– Прости, Лиза. Мне так стыдно. – Голос ее становится все глуше. – Я не хотела тебя в нашем доме, это правда. Он настоял. А я не хотела. Но потом. Мы же отлично ладили, Лизуш, вспомни, а? Кроме тебя, некому больше помочь. Никто не собирается помогать, понимаешь? Мы теперь… Мы все теперь как Федечка. И как ты. Помоги, прошу. Прошу.
Кто же из них врет, муж или жена?
Входит Митя, едва заметно качает головой, опускает глаза. Не нашли. Не могут найти.
– Компьютер…
– Проверили. Отрабатываем найденные контакты. Много интересного, но пока все не то. Его нигде нет. За пределы области они не выехали пока, это точно, но машину найти не получается. Нигде не светилась.