Я вдруг чувствую большое облегчение – и тут же спотыкаюсь об него. С чего вообще меня так мучила вся эта история с фотографией и Юлькой?
Когда мы приезжаем на поминки, почти все уже разошлись. В углу сидит отец Тима, напротив него Ян. Оба они пьяны, лица залиты слезами. Мы все пропустили, слава богу.
Ян вдруг просит мой телефон, зачем-то уходит с ним в туалет. Я терпеливо жду. Я отдам ему, что попросит. Пусть хоть утопит его там. Но через несколько минут Ян возвращается, отдает мне телефон и снова разливает по двум стаканам коньяк.
Делать тут больше нечего, и мы тихонечко уходим. С поминок Митя везет меня к Косте. Я знаю, что должна сообщить ему про Даню сама. Не знаю только, могу ли я просить его, чтобы он меня простил.
Костя на удивление спокоен. Когда я заканчиваю рассказывать, он молчит ровно семьдесят три секунды – все это время я бегаю внутри себя по стенкам, – а потом говорит:
– Мы знали, что такое может случиться, и никого не виним. Его гибель была вопросом времени. Кого-то мы можем защитить. Кого-то нет.
Да не может этого быть! Не могу поверить!
– “Мы”, “защитить”… Как же я раньше не догадалась. Агентство – это ты!
Костя молчит еще секунд пятнадцать, потом тяжело, с нажимом отвечает.
– Нет, Лиза, нет. Агентство – это мы. Все мы.
Ничего не понимаю. Молчу. Тяжело вместить в себя столько правды, особенно если она льется на тебя со всех сторон.
– Когда ты решила уйти из универа и зарабатывать уборкой, это нас встревожило. Когда ты влипла, тебя избили и ты попала в ментовку, Саша сказала, что надо тебя как-то защитить. Она придумала агентство. Потом мы написали программу, Илья заплатил юристу, Саша разработала рекламу и фасад, Макс подыскал первых клиентов – помнишь Трубачевых? Мы хотели, чтобы ты была в безопасности, потому что знаем, насколько ты ценна.
Все это время агентством был Костя. Я должна была догадаться – хотя бы по этому его “мы”. Я начинаю вспоминать, сколько знакомого было в любой реплике. Но я даже внимания не обращала. Тоже мне Шерлок Холмс.
– Кому может быть ценна уборщица?
– Кому может быть ценен друг?
– Ты обо мне?
– О ком еще?
– Тогда не друг. Подруга. Я женщина, поэтому надо говорить “подруга”.
– Да как скажешь. Ты одно пойми, Лиза. Для таких, как мы…
Удержаться сложно:
– “Мы” – это ты и ты?
– “Мы” – это все мы, – терпеливо поправляет Костя. – Для таких людей, как мы, очень важно держаться вместе. Объединяться. Мы вообще-то слабаки все, давай признаем это. Но многое можем вместе, понимаешь? Мы способны скомпенсировать слабости друг друга. И делаем это гораздо более эффективно, зная, что и нашу спину кто-то прикроет.
– Но почему было сразу не сказать мне?
– Мы как-то привыкли никому ничего не рассказывать.
– “Мы” – это все вы?
– Нет, “мы” – это мы и…
– Я поняла.
– И к тому же мы думали, ты догадаешься. Ты же умная.
– Ага. Умная. Обвели меня вокруг пальца. Каждый шаг контролировали.
– Мы не вмешивались в твою работу, – качает головой Костя. – Только извращенцев старались отсеивать. Как обычное нормальное агентство. В рамках договора. Ты же подписала договор, помнишь?
– Помню. В общем, я считаю…
– Что нужно это прекращать?
– Нет. Я считаю, нам надо расширяться.
– Нам?
– Нам.
– Приятно слышать. Но мы не можем с тобой согласиться. Мы решили иначе. Мы закрываем агентство. Хорошо бы теперь подумать о чем-то посерьезнее уборки.
Что может быть серьезнее уборки?!
Оставив меня возмущаться, Костя встает и уходит в туалет. А у меня вдруг вибрирует в кармане телефон. Ян Пахомов (синяя галочка рядом с именем) опубликовал новый пост в инстаграм. Так вот зачем ему понадобился мой телефон – на свой аккаунт меня подписать.
Я открываю уведомление.
Я и к уведомлению-то не была готова. А еще меньше – к тому, что увижу.
На фото Ян и Тим. Сидят на одной скамеечке за роялем, смотрят куда-то мимо объектива, смеются.
Господи.
“Знакомьтесь, – пишет Ян, – это Тим. Мы его похоронили сегодня. Он умер из-за меня. Из-за того, что я… Молчал. Кинул его. Продал. Думал, вся эта мишура важнее. А теперь. Не могу больше молчать. Тим, Тим, Тим. Мне много лет говорили, кого можно любить. Тебя было нельзя. И я слушал. Слушал и кивал. Прости. Я всем расскажу, каким ты был. Прекрасным. Невыносимым. Я буду играть твою музыку. Мой следующий тур.”
Я не дочитываю, потому что вижу под постом комментарий Аниты. “Я тоже жалею о многом, – пишет она. – Столько времени просрала! А потом еще тупила, пока не догадалась, что можно же просто заплатить и…”
Когда же он кончится, этот день, полный удивительных открытий. Не дожидаясь, пока вернется Костя, я мчусь к Яну.
Он открывает не сразу, долго стоит за дверью. Я слышу его сбивчивое дыхание. Потом замок щелкает, дверь распахивается. Он в том же костюме, что был на поминках, только носки почему-то снял. Из-под черных брючин выглядывают иссиня-бледные узкие ступни. Тим Бертон какой-то.
Он закрывает дверь и, не оборачиваясь на меня, пошатываясь, бредет в гостиную. Я видела его сто тридцать четыре минуты назад. Видимо, все это время он пил.
Вхожу в гостиную – и вижу Аниту. Вот уж кого не ожидала встретить. Но даже хорошо, что она здесь, хотя она, как видно, мне не рада.
– Удивительная наглость. Как ты вообще посмела прийти сюда? – шипит на меня она.
– Хочу спросить тебя о том же, – не задумываясь отвечаю я. – Причем выберу, пожалуй, те же выражения, что и ты. Ян, ты вообще в курсе, что она сделала?
Ян кое-как взбирается на высокий барный стул и, скособочившись на нем, пьяно качает опущенной ниже плеч головой.
– Послушай, это важно. Те, кто избил Тима. Помнишь, мы решили, что Дервиент прислал тех придурков. Мы ошиблись. Их прислала она. Просто заплатила кое-кому. – Я рисую в воздухе кавычки. В конце концов, почему им можно, а мне нет?
Ян поднимает на Аниту тяжелый взгляд. Только теперь я замечаю, каким кровавым стал белок его глаз.
Я жду, что Анита начнет отпираться, но снова ошибаюсь.
– А чего ты смотришь-то так на меня? – вдруг кричит она ему. – Думаешь, можно меня трахать, а самому бегать по мальчикам? Я действовала исключительно в твоих интересах, понятно?! Еще и отпраздную сегодня!
Ян слезает со своего стульчика, медленно, все так же пошатываясь, идет к ней через всю комнату, берет ее за предплечья, будто подушку, которую нужно взбить, – и она, как подушка, покорно замирает в его руках. Он долго, чуть откинув голову, вглядывается в ее лицо, будто картину рассматривает, – и вдруг отвешивает ей звонкую оплеуху. Я бы на ее месте, наверное, отлетела в противоположный угол комнаты, но она стоит как ни в чем не бывало на своих высоченных каблуках. Может, потому, что он продолжает крепко держать ее второй рукой.
Он снова замахивается.
– Ян, – тихо окликаю его я, – не надо, отпусти ее. Пусть лучше уйдет.
Ян упрямо мотает головой, но руку разжимает, и Анита исчезает из комнаты – молча, без дальнейшего скандала, даже не взглянув на меня.
Ян вытаскивает из кармана телефон и набирает чей-то номер.
– Михаил Николаевич? Ян Пахомов беспокоит, – говорит он совершенно трезвым голосом. – Звоню сообщить, что Анита со мной больше работать не будет. Выплачу все, что положено.
Несколько секунд он слушает, что отвечает ему невидимый Михаил Николаевич, а потом отвечает:
– Ну, ясно. Ничего другого и не ждал. Жду вас.
Он кладет телефон на барную стойку экраном вниз. Никогда не видела, чтобы люди так быстро трезвели. Минуту назад шатался, а теперь собранный, как пружина. Только глаза по-прежнему ярко-красные.
– Сейчас агент мой приедет, – говорит он мне и, элегантно вытянув босую ступню, присаживается на тот же стульчик, с которого только что с трудом сползал. – Думаю, с адвокатом. Будем договора расторгать. – Он смешно кривится, чуточку картавит, и я догадываюсь, что это он передразнивает незнакомого мне агента. – Побудешь со мной?
С полчаса мы увлеченно обсуждаем, кто чем займется теперь, когда наши карьеры накрылись. Хотя обсуждать тут особенно нечего. Ян планирует попутешествовать по Европе. Давно собирался, деньги есть, а вот время все никак выкроить не мог. Я, пожалуй, тоже попутешествую – в пределах Перми. Времени у меня тоже сколько угодно, а вот с деньгами теперь будет напряженка. Неясно даже, где теперь жить, а к мысли о работе я вообще не знаю, как подступиться.
Адреналин потихоньку выветривается, разговор угасает, и Ян перемещается за рояль. Впервые вижу, кстати, чтобы у кого-то дома был рояль. Кто знает, может, существуют люди, у которых в гостиной небольшой такой органчик в уголке? Найти бы таких и устроиться к ним – пыль с органчика стирать.
Откинув крышку, Ян ненадолго замирает, закрыв глаза, положив руки на клавиши, а потом начинает играть. Он то и дело ошибается, переигрывает, повторяет некоторые фрагменты, пока наконец я не узнаю в музыке ту самую фотографию, на которой они сидят у этого рояля, Ян и Тим, не смотрят друг на друга, кому-то о чем-то смеются…
Я вспоминаю, как отвратительно неловко было смотреть на них вместе. Я никак не могла понять, как можно так касаться друг друга, как они способны так долго терпеть чужое дыхание у своего лица. Нестерпимо. Как они смогли отказаться от этого?
– Тим знаешь как говорит? – Ян отрывается от клавиш, оборачивается ко мне. – “Если очень боишься что-то потерять, потеряй это и перестань уже бояться”. Сижу и понимаю: мне теперь абсолютно похуй. Тим прав. Я больше не боюсь. Что там этот скажет, что там он расторгнет. Тим постоянно прав. Аж бесит. Выпьем.
Ян встает из-за рояля, наливает виски себе и мне. Так положено – выпить, когда кто-то умер и ты его вспоминаешь.
Но выпить мы не успеваем. Трещит звонок. Пока Ян открывает агенту, я недоумеваю: неужто нельзя было поприятнее звук выбрать для звонка?
Понятия не имею, как быть. Наверное, нужно было бы исчезнуть, не привлекая к себе внимания. Однако пока я раздумываю, какое поведение будет сочтено приемлемым, Ян возвращается, за ним входит высокий мужчина – темно-синий костюм из тонкой шерсти, неправдоподобно вертикальный седой ежик. Я никак не могу уследить за смыслом его слов: слышу только его голос, глубокий и ясный, и замираю, вылавливая из воздуха его последние отзвуки.