Мужчина непринужденно усаживается по другую сторону барной стойки, достает из-за стеклянной створки бара третий стакан, наливает и себе, салютует по очереди нашим с Яном стаканам и выливает виски в рот. Вслед за ним выпивает Ян. Я подношу стакан к губам, позволяю жидкости коснуться губ и тут же отставляю стакан подальше. Как они могут лить такое в себя? Нужно быть без сознания, чтобы пить подобные вещи.
– Михаил, – вдруг говорит мужчина.
Ян называет мое имя раньше, чем я догадываюсь, что Михаил обращался ко мне.
После короткого молчания Ян говорит:
– Где документы-то, Михал Николаич? Не будем тянуть, а? В машине остались? Принести?
– Какие документы? – Ежик ползет вверх вместе с бровями, каким-то чудом сохраняя безупречную вертикальность. – Я чего-то не помню? Прости, замотался, наверное.
– Ну как же, – неуверенно говорит Ян. – Как же, как же. Договоры. Вы же приехали…
– Друга поддержать. Представляю, каково тебе. Никогда тебя таким не видел. А ты что подумал? Что я примчусь договора с тобой расторгать?
Я наконец замечаю в его речи ту едва уловимую картавость, на которую намекал Ян. Удивительно, как она расцвечивает его голос. Кажется, если бы ее не было, ему стоило бы ее выдумать.
– Но… Вы же говорили…
– Говорил, да? А мало ли чего я говорил, Янчик. Мало ли чего. Давай лучше еще по одной. Не надо тебе трезветь сегодня. Успеется.
Михаил приподнимается, придерживая расстегнутый пиджак, тянется за бутылкой. Каждое его движение выглядит как танец – тщательно отрепетированный, исполняемый на бис.
Ян вдруг решительно накрывает свой стакан ладонью.
– Погодите. Объясните вначале. Вы меня столько лет предупреждали, не выпускали, – он как-то то ли смеется, то ли всхлипывает, сразу и не поймешь, – из шкафа. А тут вдруг приезжаете – поддержку оказать? И это в тот момент, когда я. Что происходит?
– А я не знаю, что происходит, Янчик, веришь, нет? Только одно знаю. – Михаил лезет в карман пиджака, извлекает гигантский смартфон, что-то в нем ищет. – Никаких договоров я с тобой расторгать не собираюсь. Да если бы я знал, во что это выльется, я бы сам давно… – Он осекается, смотрит на Яна искоса и разворачивает смартфон к нему экраном. – Ты только глянь на свою инсту.
– Сколько-сколько? Еще утром было только сорок две тысячи с копейками. – Ян вытаскивает смартфон из рук Михаила, проматывает. – Тут комментариев одних…
– А я о чем? Ты, главное, посмотри, как растет – я такого в жизни не видел. И на ютьюбе та же картина.
Сколько мы с тобой кнопку ждали? Ну вот, заработали наконец. Я бы тебя поздравил, если б не обстоятельства.
– А как же Анита?
– Анита! Анит таких по пять копеек за пучок в базарный день. Найдем другую. Смотри, чего еще тебе покажу. – Михаил быстро перебирает пальцами по экрану. – И вы гляньте, Лиза. Стоит того.
Заголовок на странице новостного портала набран таким шрифтом, что можно даже не придвигаться: “Поклонники джазового пианиста-виртуоза Яна Пахомова сооружают у дома его погибшего друга спонтанный мемориал”. И коротенькое видео. Взгляд камеры скользит по двери в подъезд и задерживается на засыпанном снегом газоне. На нем вытоптан круг, на заднем плане – увеличенное и уже вставленное в рамку фото. Камера скользит дальше, вокруг горящих в снегу свечей.
Ян вдруг подхватывает смартфон со стойки, несколько раз прокручивает видео, потом вскакивает и возвращает смартфон агенту.
– Михал Николаевич, спасибо, что выбрали время. Мне нужно… – Ян вытаскивает из кармана носки и торопливо их натягивает. – Нужно отъехать. Лиза, ты со мной? Михал Николаевич…
– Понимаю и одобряю. Даже подвезу. – Агент встает, ловко застегивает две верхние пуговицы пиджака. – Поехали.
Одна я ничего не понимаю. Ненавижу эту их невербальную коммуникацию.
Когда машина притормаживает, Ян отщелкивает ремень и выскакивает, даже не дав водителю как следует остановиться.
Он делает пару шагов к дрожащему в снегу кругу света – и вдруг замирает и всматривается в лица на фотографии.
Михаил Николаевич выходит вслед за ним, вытаскивает из кармана фляжку, откручивает крышку и всовывает фляжку в длинные пальцы Яна. Пальцы сжимаются на темном металле. Не отрывая взгляда от смеющегося лица Тима, Ян подносит фляжку ко рту и делает длинный глоток, а потом возвращает фляжку и, будто решившись на что-то, быстро идет к фотографии. На секунду мне кажется, что он приехал забрать ее, но он останавливается за пару шагов, и я вдруг понимаю, за чем он приехал.
Среди бесчисленных мишек во фраках и дрожащих на морозе огоньков свечей, почти у самого края стоит совсем маленький горшок с чем-то живым. Ян берет его в руки, подносит поближе к глазам. В землю воткнута табличка, и он немного вытягивает ее из земли, чтобы прочитать надпись, а потом вдруг сжимает челюсти – так, что губы почти полностью исчезают.
– Смотри, это он! – Какие-то девицы подскакивают к Яну, одна из них протягивает ему диск и маркер. – Какая удача! В смысле, простите, можно автограф?
– Да вы в своем вообще уме, – рявкает Ян, но уже к концу предложения возмущение его сдувается, не успев разрастись. – Извините, – говорит он и бережно пристраивает горшочек под мышку. – Извините, пожалуйста. – Он берет протянутый диск и маркер. – Кому?
– Кате, – тихо отвечает девица, и он задумывается на мгновение, а девица включает фонарик на смартфоне и светит на диск, чтобы было видно, что писать.
И пока Ян пишет, я успеваю разобрать, что там на табличке.
Thymus citriodorus. Тимьян.
Вдруг сверкает вспышка. Девицы, которым он только что надписывал диск, фотографируют, как он плачет.
Я оттесняю их, легонько касаюсь руки Яна:
– Надо ехать. Иначе совсем замерзнет.
Ян вытирает лицо рукавом, вынимает горшок из-под мышки, и мы идем к машине.
– И тут разделили, – горько говорит он мне, усаживаясь в машину.
Я вообще не понимаю, о чем речь.
– Мягкий знак. Такая мелочь, казалось бы.
Он протяжно и судорожно вдыхает – и вдруг сует мне горшок:
– Подержи-ка! – а сам снова выскакивает к подъезду. Я вижу, как он сгребает игрушки.
– Тиму отвезу, – говорит он, ссыпая их в багажник. – Ему понравится.
Он возвращается в машину, вынимает горшочек из моих рук.
– И тимьян тоже ему отвезу. Если не угроблю до весны. Как-то не живут у меня цветы.
Он смотрит мимо горшочка, мимо круга света в снегу, мимо фотографии – на едва заметную в ледяной тьме дверь подъезда.
Михаил Николаевич кивает водителю, и машина плавно трогается с места.
Четыре дня проходят как один. Кажется, впервые в жизни я остаюсь наедине сама с собой так надолго. Первые пару суток собираюсь с силами: сплю, лечу синяки и порезы, прикидываю объемы работы. Остальное время трачу на генеральную уборку – не торопясь, тщательно отмываю квартиру с пола до потолка. Многое приходится выбросить, и первыми летят в мусорный пакет упаковки таблеток: и синие, и молочные, и те, что со сладкой оранжевой глазурью. Избавление от них придает мне сил. Осмелев, я лезу на антресоли. Бабушка никогда не разрешала мне их трогать, но сейчас ее нет, а я только разогналась, требуется подкрепить мою победу мощным аккордом. Я выбрасываю старые сапоги и проеденные молью пальто. Бабушка даже не заметит, она уже много лет не забиралась сюда, а мне становится ощутимо легче. После уборки остается ощущение хорошо прочищенных слуховых проходов – в квартире свежо и гулко, все готово к бабушкиному возвращению.
Но перед тем как забрать бабушку из больницы, нужно пережить еще одни поминки. Девять дней. Мне всегда было интересно: как люди сумели вывести эти числа? Даже если поверить, что душа умершего действительно попадает на божий суд, почему это происходит именно на девятый день после смерти? Допустим, вычисления верны. Тогда сможем ли мы, приняв, что душа Тима есть волна света, и зная скорость ее передвижения в пространстве, высчитать местонахождение бога, а высчитав, наплевать на этикет, нагрянуть к нему без предупреждения и потребовать, чтобы он все-таки отправил Тима в рай?
Порезы и синяки на лице почти сошли, но перед выходом я все равно густо закрашиваю лицо бабушкиным столетним тональным кремом “Балет”. Тюбик ломается в нескольких местах, из трещин в металле лезут пахучие стружки крема. Лицо становится неестественно желтым, как хорошо оштукатуренная стена какой-нибудь тосканской виллы, зато цвет ровный, никаких сиреневых и зеленоватых пятен. Больше не похоже на новогоднюю елку, скорее на посмертную маску. Главное теперь – не плакать.
В этот раз людей совсем немного. Нам с Митей снова приходится объяснить неприятно трезвому и крайне въедливому отцу Тима, кто мы, собственно, такие. Ян, к встрече с которым я отдельно и тщательно себя готовила, не приходит совсем. Вырвавшись наконец из здания древней кафешки, я глубоко втягиваю свежий воздух и ругаю себя за неуместное и абсолютно неприличное облегчение. Все закончилось. Пора к бабушке. Скоро все станет как раньше.
– Все хочу спросить, – говорю я Мите, пристегиваясь, – сколько лошадиных сил у твоей машины?
Загорается зеленый, Митя жмет на газ, хмыкает в ответ:
– Судя по звукам, которые она издает, силы там вряд ли лошадиные. Скорее, какой-нибудь грифон. Сплошные хрипы из-под капота. Иногда еще вот вой.
– В грифоновых силах – парочка грифонов, так и запишем, – веселюсь я.
– Нет, вряд ли парочка. Думаю, он там один. Одинокий старый грифон. Еле тянет.
У меня есть еще один вопрос, очень важный. Но именно из-за его важности я который день избегаю любых серьезных разговоров с Митей – просто не знаю, как вообще его задать.
Мы уже сворачиваем на больничную парковку, когда я наконец решаюсь, наплевав на тщательно выстроенную схему:
– Мить, а что это вообще было?
Он паркуется, глушит мотор и смотрит на меня, подняв брови.
Информации недостаточно. Ну конечно.
– Экстренное сообщение, – наконец говорю я. – Помнишь? В новостях мое фото показали. Дескать, похитили женщину. Как это вообще получилось?