ии. А Василиса так и осталась лежать на сцене мертвым телом.
– Снято! – провозгласил металлический голос из аппаратной.
Когда герои после съемок всей гурьбой вышли из павильона, Анатолий, ни к кому особо не обращаясь, вдруг объявил:
– Я настойку сделал. Рябину на коньяке.
Кандидатка наук Прасковья – будто ждала подобного заявления – пропищала:
– А у меня французский сыр есть. До сих пор сохранила! Хорошо с настойкой пойдет.
– А у меня водяра, – усмехнулся Артур.
– Тоже мне спортсмен, – поддел Анатолий.
– Так я не пить брал. На растирку, если простуда. Но там не палево, не отравимся.
Надя хихикнула. А Дима предложил:
– Давайте, правда, вечеринку устроим!
– А нам можно? – удивилась Алла.
– Официально нельзя. Но кто проверять будет? Церберы монтировать ушли. Удался у них денек!
– Да уж, – помрачнел Анатолий. – Такая пара была милая – все разрушили!
– Зато у шоу рейтинг, – хмыкнул Полуянов.
– Приходите все к нам, – гостеприимно предложила Надя. – Через часок. Я салат из курицы с сухариками сделаю. Под настойку тоже неплохо пойдет.
В итоге только Николай с Василисой в гости не явились. А все остальные участники пришли.
Когда выпили по первой, Артур задумчиво произнес:
– Если так копать, можно каждого завалить.
– Ну, не знаю! – возмутилась Кристина. – Я вот в жизни ничего подлого даже близко не делала. За что меня цеплять? Что в школьном журнале один раз себе пятерку нарисовала?
– Да, ты святая, – буркнул ее жених.
А кандидатка наук всунулась с пояснениями:
– Может быть, и святая. Заметьте: Николая-то никак не прижали. Значит, у этого чудика грехов нет.
Кристина очаровательно улыбнулась:
– Если я святая, значит, это ты, Артур, от меня что-то скрываешь?
Тот закусил губу.
Девушка беззаботно прочирикала:
– Быть такого не может.
– Давайте выпьем, – мрачно предложил Анатолий.
Полуянов щедро наполнил пластиковые стаканчики – рюмок на всех не хватило, а наливать спиртное в чашки Митрофанова сочла совсем уж неэстетичным.
Кристина обвела взглядом мрачные лица и вдруг предложила:
– Друзья, а давайте съемочной группе свинью подложим! Сейчас все сами покаемся! Без телекамер. В спокойной доброжелательной обстановке. Может, до съемок и простить друг друга успеем. Артурчик, милый! Скажи, что тебя беспокоит?
– Я чист как слеза, – поспешно отозвался спортсмен.
– А я бабу беременную бросил, – неожиданно произнес Анатолий.
Надя метнула быстрый взгляд на его спутницу Аллу. Но та никак не отреагировала.
– Случайно залетели? – уточнил Полуянов.
– Да. Но я сначала – как честный человек – пообещал: идем в загс. Она распашонки уже покупала. Квартиру присматривала. Планы строила. Я вроде смирился. Но однажды утром вдруг просыпаюсь и представляю: всю жизнь рядом с ней. В постели. В кухне. В отпуске. Садик. Школа. Второго захочет. И так стало тошно, что даже объясняться не стал. Сбежал.
– Эй, Алла! – окликнула Прасковья. – Ты чего молчишь? Знала об этом?
– Э… нет, – не слишком уверенно отозвалась женщина.
– Почему тогда в глаза его бесстыжие не вцепляешься?
– Зачем? – беззаботно отозвалась невеста. – Что было – то быльем поросло. Главное, что он меня любит – сейчас. Что мне до его прошлых приключений?
– Чрезмерный либерализм до добра не доводит, – пригвоздила ученая дама.
Митрофанова взглянула озадаченно. Она бы тоже, наверное, простила Диме роман на стороне. Но простила – с отчаянием, со слезами и криком. А у Аллы лицо – будто ей на Анатолия совершенно плевать.
– Какие-то странные вы жених с невестой, – не удержалась она. – Равнодушные слишком.
Алла только плечом дернула. Анатолий усмехнулся:
– В каждой избушке свои погремушки.
И подмигнул Митрофановой:
– А что будет, если твоего Диму разоблачат? Тоже умчишься? Как Николай?
– Никогда. Димка – это мое все, – твердо сказала Надя.
– Пушкин – твое все, – передразнил Анатолий. – А Полуянов, нюхом чую, где-то нашкодил.
– Очень может быть! – снова встряла кандидатка наук. – Я вчера мимо штабной избы проходила, слышала. Анастасия рассказывала про уборщицу из «Молодежных вестей». Ты ведь, Дима, в этой газете работаешь?
– Полуянов! – Митрофанова шутливо взяла любимого за грудки. – Я всегда считала, ты по молодым практиканткам специалист. Но уборщица?..
– Чушь. Нет у меня никакой уборщицы, – поморщился журналист.
И долил рябиновку по стаканчикам.
Надя взглянула встревоженно: пил сегодня Дима явно больше всех.
Но каяться ни в чем не стал.
Гуляли накануне не до смерти, но Полуянов все равно проснулся с больной головой.
– Димочка, я тебе блинчиков напекла! – крикнула Надя с кухни.
Еще вчера он хвастался перед операторами, сидевшими на «кинокорме», своей хозяюшкой. Но сегодня хмуро буркнул:
– Достали меня твои блинчики.
– Что? – не расслышала Митрофанова.
– Сейчас иду! – покорно произнес в полный голос.
Коротко взглянул в зеркало. Лицо бледное. За окном – первый иней серебрит жухлую траву. Небо серое, под стать настроению.
Надюха (Дима давно понял, что в нее встроен радар, нацеленный исключительно на него) мигом налетела:
– Ты не заболел?
И рвется – нашлась мамочка! – лоб пощупать.
Увернулся. Молча сел. Митрофанова ловкой официанткой метнула на стол блюдо блинчиков, чашку кофе, варенье, сгущенку. Лишь потом поинтересовалась:
– Чего такой суровый?
Сказал честно:
– Злюсь, что повелся на это шоу.
– А я рада.
– Чему?
– У меня теперь в фейсбуке максимальное количество френдов! Пять тысяч. А было меньше ста. Только прикинь!
– Вот именно, что френдов. Посторонних людей, а не друзей.
– Зато некоторые даже замуж зовут, – улыбнулась Надюха.
– Из мест, не столь отдаленных?
– А для нормальных мужчин я что, не гожусь? – подбоченилась Митрофанова.
Он покосился на ее тренировочные штаны и бесформенный свитер. Но поминать, как когда-то подруга сервировала ему завтрак в одном лишь передничке, не стал: в доме холодрыга, печка за ночь почти остыла. Щели в оконных рамах Надька заклеила, однако вставать в три утра и подбрасывать дрова он ей запретил. Сам очаг тоже не берег – даже если просыпался, ленился отлепляться от теплого подругиного бочка и куда-то брести.
Нет, ссориться сейчас нельзя никак. Дима поспешно буркнул:
– Ты великолепна.
– Спасибо, – царственно улыбнулась Надя. И задумчиво спросила: – Как ты думаешь, Коля Василису простит?
– Никогда в жизни.
– А ты бы меня простил?
– Смеешься? У всех на глазах, перед камерами, придушил бы за такое.
– Не волнуйся, – заверила она. – У меня шкаф пуст. Трупов нет.
Во завернула!
Полуянов (на то и мужчина, самец) на сторону в отличие от своей преданной подруги поглядывал. Но когда соглашался участвовать в проекте, думал – ему тоже бояться нечего. Сюрпризы – буде они появятся – ожидал мелкие. Из тех, что любой может откопать в Интернете. Фотографию в обнимочку на корпоративе или любовное письмецо (читательницы иногда его баловали). Подумать не мог, что шоумены начнут копать, как сумасшедшие диггеры. Похоже, и полицейским приплачивают, и частным детективам. Бывшего работодателя Василисы нашли! С врачом из каких-то Пачулок прямое включение провели!
Надя подошла сзади. Обняла. Мимоходом все-таки пощупала лоб. Жарко шепнула в ухо:
– Димыч! Ты ждешь разоблачений? Да успокойся! Я тебе что угодно прощу. Даже внебрачного ребенка.
– Так я тебе и поверил.
– Почему нет? Мы его себе возьмем. Я уже давно созрела для малыша. Хоть и до приемного.
Уселась рядышком, взяла блинчик, откусила крошечный кусочек – опять, видно, худеет.
Вздохнула:
– Глянец учит: надо вашего брата на поводке держать. Чтоб ревновали, боялись потерять. Но я не могу. Я просто тебя люблю.
«М-да. Поддержала. – На душе стало еще более тошно. – Добро пожаловать на шоу: жертвенная овца и мужик-негодяй».
Если на всю страну прозвучит правда об уборщице из «Молодежных вестей», выглядеть он будет не слишком красиво.
Галинка – пожалуй, единственная из всей редакции – боготворила Москву. Когда аборигены жаловались на пробки, грязь, климат, возмущалась: «Ничего вы не понимаете! Такой красоты, как на прудах Чистых, нигде в мире нет. А с Воробьевых гор вид – прямо сердце в желудок падает».
Нигде в мире Галинка, впрочем, не бывала. Явилась в столицу из маленького городка за Уралом. Всем, кто не ленился послушать, живописала их фамильный барак с туалетом по коридору. Улицы – по колено в грязи. Стекловатный завод, где пару лет потрудишься – потом на всю жизнь кашель с кровью. Ничего, впрочем, нового для журналиста, который хотя бы минимально поколесил по стране.
Галя страшно гордилась, что смогла сбежать из жалкой клоаки и теперь трудилась аж в самих «Молодежных вестях». Уборщицей – кем, собственно, и была – никогда себя не называла. С гордостью сообщала, что она сотрудница службы клининга. Свои непосредственные обязанности – мытье мест общего пользования и коридоров – исполняла с грустным лицом. Зато расцветала прекрасным цветком, если могла кого-то порадовать. В подсобке всегда держала стратегический запас кофе с чаем. Кому лень самому в магазин – ретиво бросалась сходить и сдачу приносила до копеечки. С днями рождения поздравляла, каждому со своей смешной зарплаты выкраивала грошовый брелочек из ларька, а для любимчиков могла и рукодельное печенье принести. И пусть мозгов хватило только девять классов окончить, главную журналистскую заповедь – что нужно уметь слушать – Галинка усвоила быстро и накрепко. Редакционные снобы поначалу стеснялись плакать в жилетку какой-то уборщице. Но кому материал на летучке разнесут. У кого муж запьет, жена изменит, сын-подросток с катушек сорвется. Коллеги что? Снисходительно скажут: «Забей!» – и забудут. Зато Галинка всегда внимательно выслушает, покивает, утешит.