Через четверть часа Сечин сидел, сыто развалившись на диване. Волобуева подбирала осколки кувшина.
– А что твой комиссар? – лениво спросил Сечин. – Или ты такая ненасытная?
Волобуева как стояла, так и села, вдруг вся заколыхавшись.
– Кто? – спросила она, вздрагивая от смеха. – Эраст Васильич? Ой, да ты ж не знаешь ничего, – спохватилась она. – С лошади он упал, еще когда в кавалерии служил. Ну и отшибло у него все. Понял теперь, дурачок?
– Зачем же ты его принимаешь? – рассеянно спросил он, шаря по карманам в поисках папирос.
Он вытащил из брюк какие-то мятые бумаги и принялся с удивлением их разглядывать. Из рук у него выпала пачка советских дензнаков, он подобрал ее и небрежно сунул обратно. Документ (это была справка сельского совета) был выписан на имя рязанского крестьянина Алексея Бартанова, холостого, беспартийного.
– Конспираторы, – проворчал он, закуривая и не отрывая глаз от справки.
– Откуда у тебя деньги, Алешенька? – спросила вдруг Волобуева изменившимся голосом, испуганным и страдальческим. – Ты опять?..
Сечин рассердился.
– Да сказано же тебе, что завязал я со старым, – раздраженно сказал он, срывая с шеи цветастый воровской платок. – Вот глупая баба.
Он сложил справку и убрал ее в брюки. Волобуева продолжала смотреть на него со страданием и надеждой.
– На службу я устроился, – сказал неожиданно для самого себя Сечин. – В ОГПУ. Только ты, это, молчи. Сбрехнешь сдуру… Так что там насчет комиссара?
– Ой, пропадешь ты, – со вздохом проговорила Волобуева.
Сечин поднялся и, не выпуская папиросы изо рта, приблизился к ней. Она тоже поднялась, глядя на него испуганно. Он сгреб ее ниже живота.
– Любишь это дело? – спросил он сквозь зубы, глядя на нее сверху вниз.
– Люблю, – беззвучно выдохнула она.
В голубых сумасшедших глазах плеснулось веселье.
– А ты могла бы с мартышкой?
– Что? – растерялась она, загипнотизированная его взглядом. – С какой мартышкой?
– Обыкновенной. Хвостатой. – Он, выдыхая ей в лицо дым, засмеялся. – Глупая вы, гражданка Волобуева, отравленная опиумом суеверий. Что есть половое сношение? Механический акт для переноса махоньких таких живчиков… Сейчас это делается при помощи губки и резиновой трубки, хошь с кобылой, хошь с обезьяной. А вы все норовите по старинке. – Он сжал пальцы, и на глазах у Волобуевой выступили слезы.
Подержав, он отпустил, и только тогда по щеке Волобуевой скатилась слезка. Сечин потрепал вдову по пухлому подбородку.
– Ну почему, – с тоской проговорила Волобуева, – почему ты не можешь жить, как все люди?
– Почему? – криво усмехнулся Сечин. – Потому что не хочу по-обезьяньи.
Славный город Сухум раскинулся в полном соответствии с Брокгаузом и Ефроном на прибрежной низменности и близлежащих холмах. За первыми предгорьями виднеются поросшие лесом горы, а еще дальше сладко прорисовываются сквозь плотный синий воздух сахарные вершины Кавказского хребта…
Сечин осторожно, чтобы не потревожить чуткий сон вдовы Волобуевой, выбрался в открытое окно на карниз второго этажа, поглядел вниз, примериваясь, и прыгнул. Тотчас вскочил, отряхнул руки и, насвистывая, зашагал по пустой узкой улочке. Револьвер он с собой брать не стал, намереваясь вернуться за ним позже.
Несмотря на ранний час, припекало. Воздух был сухой и пыльный. Навстречу прошел грязный крестьянин с понурым осликом под непосильной поклажей. Две с половиной тысячи лет минуло с тех пор, как греческие купцы из Милета основали на этом месте большую торговую колонию Диоскурию, а этот грязный крестьянин с понурым осликом все, казалось, бредет из ниоткуда в никуда…
От городского сада дорога поднималась наверх и терялась в лесу предгорья. Заросли самшита расступились, и Сечин увидел роскошную каменную лестницу. Она вела на гору Трапеция, к бывшей даче знаменитого профессора Остроумова, лечившего когда-то богатых господ от лихорадки. Давно уже здесь все по-иному. Болота осушены, лихорадки изведены, да и самого буржуазного профессора Остроумова простыл и след, а в его роскошной даче на горе Трапеция трудится красный профессор Иванов…
По сторонам лестницы росли высокие стройные пальмы и кипарисы, помнившие, наверное, еще генерала Раевского, их недосягаемые вершины четко вырисовывались на густом синем, без единого облачка, небе.
Позади открывалась взору серповидная Сухумская бухта. Сечин никогда прежде не бывал здесь и только теперь вдруг понял тетеринскую тоску по потерянному раю…
Дача профессора Остроумова стояла в конце кипарисовой аллеи. Это был светлый двухэтажный особняк с высоким крыльцом и круглыми балконами. У крыльца стоял пожилой красноармеец с обвислыми усами. Завидев Сечина, он подобрался и потянулся к прислоненной к стене винтовке. Сечин приблизился и изобразил застенчивую улыбку.
– Эй, дядя, – сказал он, – мне бы очень нужно повидать профессора.
– А ты кто таков? – Красноармеец, прищурившись, смерил его взглядом. – Ну, докладай!
– Бартановы мы… – Сечин старательно улыбался. – Добровольцы, к профессору.
Красноармеец важно кивнул. Прислонив винтовку к крыльцу, он отошел на два шага, задрал голову и крикнул:
– Эраст Васильич, тут по твою душу!
Сверху послышался сердитый голос:
– Ты, Кузьмич, мне эту поповскую агитацию брось! Сколько раз тебе было говорено, что у большевиков нет души?
На балкон вышел крепкий чернявый мужчина в рубахе и галифе, с острыми усиками и намыленной щекой. При виде незнакомца он кивнул и уже минуты через две с порезом на чисто выбритом подбородке возник на крыльце. Сечин знал его: видал тайком у Волобуевой.
– Здравствуй, товарищ, – бодро сказал чернявый.
Сечин пожал его крошечную, как у девушки, крепкую руку.
– Меня зовут Чартков. А как тебя зовут, товарищ?
Сечин протянул ему справку. Чартков быстро, цепко просмотрел ее, задержал взгляд на графе «семейное положение», после чего, широко улыбаясь щербатым ртом, вернул справку.
– Ты хочешь у нас работать, – громко и радостно объявил он.
– Мне бы профессора повидать, – сказал Сечин.
– Непременно! Непременно, Алеша! Илья Иванович тебя примет. Заходи!
Сечин последовал за ним в прохладный вестибюль.
– Это замечательно, что ты решил работать с нами, – говорил Чартков, ведя его наверх. – Просто слов нет, как замечательно. Нам нужны такие, как ты. А то приходят всякие… – Он понизил голос: – Я бы этих белогрузин близко к матерьялу не подпускал. Эх, товарищ! – произнес он вдохновенно. – Какое дело-то мы затеяли, а? Жалко, что я сам не могу. – Он вдруг потемнел лицом, убрал руки за спину и замолчал.
Сечин уже успел заметить, что настроение у Чарткова переменчиво, как погода. Много еще на одиннадцатом году революции было в Стране Советов таких восторженных и очень нервных людей, контуженных гражданской войной. Война давно закончилась, а они продолжают ходить в гимнастерках и галифе, носят ремень и сапоги, питаются кое-как, спят урывками и бредят голубыми городами…
Они поднялись на второй этаж и остановились напротив двери с табличкой «Проф. И. И. Иванов».
– Погодь здесь, – сказал Чартков. – Я доложусь. Во всем порядок должон быть, товарищ. Порядок – это главное.
Через минуту Чартков громко позвал:
– Проходи, Алеша!
Кабинет профессора Иванова помещался в просторной комнате с паркетным полом. В межоконных простенках стояли рабочие столы, один с микроскопом Цейса, другой с химической посудой. Над ними висели гистограммы, графики, таблицы, а посередине – женский портрет, словно бы в знак того, что ничто человеческое профессору не чуждо.
Профессор сидел за большим письменным столом, совсем пустым, если не считать раскрытого медицинского журнала. Это был бодрый старик лет шестидесяти, дочерна загорелый, с небольшой седой бородкой и пышными усами, переходящими в баки; на бугристом носу сидели золотые очочки, за которыми остро поблескивали серые, очень светлые глазки. Одет профессор, несмотря на жару, был в мягкий серый костюм с черным галстуком в горошек. Лежавшие на столе руки, тоже дочерна загорелые, сцеплены крепкими сухими пальцами.
– Ну проходите, покажитесь нам, – фальцетом пригласил он. – Богатырь, богатырь… Просто Алеша Попович.
– А его и зовут Алешей, – засмеялся Чартков.
– Вы, надо полагать, идейный безбожник?
– Наш он, – радостно подтвердил Чартков, – свой в доску.
Сечин застенчиво улыбнулся.
– Не верю я во всю эту чертовщину, – признался он.
– А в искусственное обсеменение по способу Иванова верите? – усмехнулся в усы профессор.
Простодушное лицо Сечина выразило удивление.
– Так ведь то наука.
Профессор пожал плечами:
– Некоторые называют мои опыты шарлатанством. Так вы, полагаю, хотите послужить матерьялистическому учению?
Сечин скромно промолчал.
– Что ж, – сказал профессор. – Тогда снимайте штаны, голубчик.
Сечин растерянно заморгал длинными ресницами.
– Снимайте, снимайте, что же вы?
Сечин взялся за ремешок, недоверчиво глядя на профессора: не шутит ли? Профессор и не думал шутить. Тогда он решительно спустил штаны.
Чартков крякнул.
Профессор привстал за столом и удовлетворенно пробормотал: «Угу».
– Эраст Васильевич, – попросил он, – не сочтите за труд, проведите стандартные замеры. Хотя я и на глазок дам не меньше девяти дюймов.
Пока Чартков отправился за инструментом, профессор вышел из-за стола и, задумчиво жуя губами, принялся ходить вокруг Сечина.
– Мать, отец живы? – спрашивал он.
– Не. В голодуху обои померли. Одни мы с сестренкой остались.
– Сестра где?
– Как мама с батяней померли, мы в город подались. Я на фабрику, сестренка к нэпманам в услужение. – Сечин захихикал: – Щекотно очень, товарищ Чартков.
– А вы потерпите, – сказал профессор. – Венерическими болезнями – сифилисом, гонореей – не страдали?
– Кто?
– Да вот вы, например?