Про Анжелику позабыли и в зоопарке, и в городе. Матери она не писала, звонила дважды в году и навещать любимый дом не рвалась. У Анюты родился второй сын – совершенно нормальный, голосистый и похожий на мужа. Женщина растворилась в семье, успокоилась и расслабилась. Когда они вчетвером прогуливались по бульвару, люди оглядывались: «Повезло же с семьей».
Однажды под Новый год в зоопарк прислали афиши: гастроли столичного цирка, только одно представление. Среди пиратских страстей, дрессированных львов и экзотических танцев красовался номер «Внимание, Обезьяна!»: клоунесса-акробатка обещала чудеса ловкости под куполом цирка безо всякой страховки. Выдохнув неизбежное «шум и срам», Рувим Есич купил три билета в центральной кассе и в означенный день вместе с сестрой и внучкой уселся на неудобных скамейках.
На удивление представление оказалось приличным. Львы и тигры выглядели ухоженными и не смотрели на дрессировщицу голодными глазами. Фокусник исправно доставал кроликов из шляпы и распиливал надвое очаровательную ассистентку. Носатые и усатые вольтижеры лихо гарцевали на шикарных ахалтекинцах, гимнастка крутила море сверкающих хула-хупов, коверные под дружный смех публики танцевали «Лебединое озеро».
Обезьяну встретили аплодисментами и дружным хохотом – чернокожая девушка весело скакала под куполом, перепрыгивала с трапеции на трапецию, цеплялась «хвостом», подражая манерам суетливой мартышки. Она прижимала к груди плюшевую игрушку, оберегая, словно дитя. С четырех сторон выдвинулись клоуны-охотники, вооруженные игрушечными ружьями. Бах! Бабах! Прыжки загнанной обезьяны становились все рискованней и отчаянней, зал замолчал. Вдруг игрушка выскользнула из руки акробатки и беззвучно свалилась в опилки. Ах! Молниеносное движение вниз оказалось сродни падению, смуглое тело распростерлось на арене, словно обезьяну только что подстрелили. Молчаливые клоуны собрались вокруг тела, медленно сняли шляпы…
Рувим Есич выдохнул и закашлялся. Женщины утирали слезы. Бравурная музыка подняла «труп» с земли, белозубая африканка раскланивалась и улыбалась, посылая публике воздушные поцелуи. Грязную плюшевую собачку Анжелика крепко прижимала к груди.
Совсем иные
С. Дробышевский. «Достающее звено»
«Наверное, максимально приближены к «приматному идеалу» шакалы Canis и носухи Nasua – они и социальны, и всеядны. Но хищнические корни завели морфологию шакалов далеко по пути специализации, так что трудно представить, как они могут перейти к орудийной деятельности. А вот у древесных носух с их подвижными пальцами и общительностью, наверное, неплохие шансы – не зря они так напоминают лемуров. Настораживает лишь одно: долгие миллионы лет носухи остаются носухами и все никак не станут чем-то большим».
«Фактически свиней можно рассматривать как эволюционно очень продвинутый экологический аналог наземных приматов (наше далекое будущее?)».
«Впрочем, есть еще серые крысы – они и всеядны, и социальны, и не так уж бестолковы для своего размера; на них вся надежда на возрождение разума после исчезновения людей».
«Возможно, есть шансы у каланов Enhydra lutris. Эти забавные звери обладают всеми задатками: они высокосоциальны, у них хватательная кисть и богатая трудовая деятельность по раскалыванию морских ежей и раковин гальками. С ними сложность та же, что с енотами: видимо, им слишком хорошо в их среде обитания, миллионы лет они остаются счастливыми обитателями ламинариевых лесов и не собираются переходить на следующий уровень. Видимо, им не хватает своего экологического коллапса, в преодолении которого пришлось бы поумнеть».
«…Показательно устройство наших автобусов, троллейбусов и трамваев: они оборудованы искусственными ветками над головой, за которые люди хватаются, задрав руки вверх. Возникни разумные существа из собак, разве стали бы они делать столь нелепые поручни? Скорее уж устлали бы пол уютными ковриками, на которых можно устойчиво улечься».
«Современные птицы имеют очень сложное поведение. Например, вороны интеллектом не уступают мелким приматам. Главное и очевидное ограничение – размер мозга. С большой умной головой не очень-то полетаешь. Птицы так и не развили настоящего неокортекса. Зато они компенсировали его отсутствие сложностью мозжечка и полосатого тела, которое у них устроено сложнее, чем у млекопитающих. Полосатое тело – комплекс ядер конечного мозга – отвечает у человека в основном за память и эмоции, а птицы им еще и думают. Это, кстати, весьма любопытно: птицы мыслят, но совсем не тем местом, что мы».
«Если бы птицы не стали летать, они могли бы развить свои способности гораздо лучше. Разумные птицы могли бы быть гораздо моральнее людей, так как размышляли бы теми же центрами, что управляют эмоциями. Могли бы поумнеть и вернувшиеся на землю птицы (а такие появлялись уже в меловом периоде)…»
«Если бы птицам не мешали жить динозавры, например, на каком-нибудь уединенном острове, а условия располагали к интеллектуализации, то, глядишь, появилось бы пернатое «парачеловечество». Как не повезло птицам! Как повезло нам!»
Галина Соловьева. Без любви
Малыш мотался за ней хвостиком, порывался подхватить тяжелое ведро с кормом, лез под руки. Его «давай помогу» давно навязло в зубах. Гиены, понятное дело, мальчишку не замечали, а вот раздражение Мады стаю беспокоило. Старшие отвлекались, косились на кормилицу, поднимали носы кверху, вынюхивая опасность, а молодой и наглый Ги-61, оставшись без внимания, пролез к мясу без очереди, оттеснив авторитетную Ену-13. Та цапнула нахала за круп, визг юнца добавил суматохи…
Маде захотелось окриком навести порядок, но она давно дала себе слово не вмешиваться. Иерархия должна устанавливаться изнутри, без участия человека. Она отошла и, чтобы отвлечься, прикрикнула на Малыша:
– Не суйся под руку! – Тут же раскаявшись, добавила мягче: – Пойди лучше посмотри, как Ги-72 проходит лабиринт. Потом мне расскажешь.
– Расскажу! – обрадовался парнишка. – Я все-все расскажу, я приметливый!
Он запылил босыми ногами к лабораторному вольеру.
«Тощий какой, – вздохнула про себя Мада. – Не кормит его мать, что ли?»
Мелькнула мысль напечь вечерком плюшек с корицей: для себя одной скучно, а угостить мальчишку – самое то. И компания будет.
«А если сказать ему, чтобы и маму позвал?» – усмехнулась она про себя. Матери Малыша Мада ни разу не видела. Если примет приглашение, это будет первое новое знакомство за пять месяцев. Давно, давно здесь не появлялись новые люди. А гиены не слишком приятная компания.
Она вздохнула. Двадцать лет ушло на гепардов. Потерянные годы. Теперь можно себе признаться: она обманывала себя, забыв об их индивидуализме, избирательности в пище и о малой скорости воспроизводства, просто потому что хотелось создать что-то не только разумное, но и прекрасное. Бурые гиены напрашивались с самого начала: сложная система питания, сложная социальная жизнь, межгрупповое спаривание, сравнительно короткая беременность – и все это при удивительно низкой для хищника агрессии. После того, как приматы вымерли вместе с…
Она оборвала мысль, как туго натянутую струну. Словом, она бы с самого начала взяла гиен, не будь они такими вонючими уродами.
Мада обернулась к стае. Порядок давно восстановлен, звери жадно доглатывают куски мяса. Сейчас щенные уйдут кормить детенышей, а остальные подойдут «благодарить» – будут тыкаться измазанными в крови мордами, тереться о колени жесткими пыльными боками.
Капитан подошел неслышно, приобнял за плечи.
– Страдаешь, мученица науки?
Давно же он не объявлялся! Впрочем, Мада привыкла и принимала как должное и долгие отлучки, и внезапное появление.
Она пожала плечами, вывернулась, посмотрела ему прямо в глаза – голубые на загорелом дочерна, выдубленном лице. Да, это зрелище много приятней кровавой трапезы. Удивительно, капитан рос вместе с ней, а выглядит моложе лет на десять. Может, это потому, что не насилует себя, не тянет унылую лямку. Дальние плавания, а теперь скачки по пустыне с почтой ему в радость. И все же он вернулся к ней – к пятидесятилетней некрасивой женщине.
От этой мысли на душе полегчало. И когда альфа-пара подвела клан на благодарственную церемонию, Мада, стараясь дышать ртом, сумела даже почесать острые уши молодняка, снисходительно похлопать по спине наказанного Ги-24. Заодно проверила: ни следа зубов, Ена снисходительна к молодым. Ей бы такую снисходительность.
Капитан терпеливо ждал, и когда стая отправилась восвояси, вздохнул восхищенно:
– Цирцея! Как ты их приручила!
Мада покосилась на льстеца. Ну да, его же семь лет не было, бродяги. Что ж, можно и похвастаться.
– Да, позволяют даже брать щенков из логова, обследовать. Теперь обхожусь без отравленного мяса: маленькая инъекция для безнадежных, и щенок тихо умирает спустя неделю – никаких подозрений. А подающим надежду такая же инъекция с прививками. Каждому свое.
В последних словах почему-то прорвалась досада. Она встревоженно покосилась на Капитана – не примет ли на свой счет. Но тот снова полез обниматься.
– Моя суровая справедливость с курносым носиком. Дай поцелую.
Он чмокнул ее в нос, как чмокал когда-то конопатую девчонку. И покраснела она, словно девчонка, ткнулась лбом ему в плечо, зашептала:
– Ты бы остался на подольше. Задержись, а? Мне без тебя плохо.
Он кивнул.
– Задержусь. До сезона дождей точно. Так и сказал в поселке: скоро меня не ждите. Парнишка мой подрос, пока без меня с почтой справится.
Мада потерлась носом о его шею у самого края широкого ворота белой рубахи. Вот его она век бы нюхала: запах степной травы, горячей кожи, ночного костра… Она вспомнила, что три дня не меняла одежду, и поспешно отстранилась. Вода в бочке есть, вечером вымоюсь, переоденусь, красоту наведу… а пока…