Капитан словно подслушал ее мысли.
– Ну похвастайся еще успехами, эволюция моя глазастая.
Его манера выражаться заковыристо всегда смущала и чуточку злила Маду. Не поймешь, всерьез или издевается. Выручил Малыш – заорал издалека:
– Мада, ты видела? Видела?
– Пойдем, – кивнула она Питеру, – посмотрим, что у него там.
Торопиться не хотелось: давно она не ходила так, бок о бок с ним. Взять бы под руку, прижаться плечом, но она снова вспомнила, как давно не мылась. А Малыш уже приплясывал рядом.
– Они разговаривали, разговаривали! Семь-один влез на крышу вольера и смотрел сверху, ему лабиринт виден был. А Семь-два как дойдет до развилки, остановится и голову поднимет, а Семь-один ему…
Мада грустно усмехнулась. Выдумываешь, мальчуган. Торопишь события. Маловато будет четырнадцати поколений для таких чудес. Сколько ни подкармливай мутагенами, сколько ни отбирай самых толковых и социабельных. Правнуки Малыша могли бы увидеть результат, если бы…
Еще одна оборванная струна загудела в голове. Что-то часто в голову лезут лишние мысли. Займись делом, подруга, посмотри записи, камера – не Малыш, пылким воображением не отличается.
Вечером она напекла плюшек для Малыша и для капитана. Мужчины уплетали за обе щеки, даже похвалить не успевали. И она за компанию наелась до отвала, к тому времени, как блюдо опустело, тяжело отдувалась. Даже не стала прибирать посуду, села на диван, еще раз запустила дневную запись. В вольере два щенка-подростка из одного помета: Ги-71 и 72. Один проходит новый лабиринт, второй смотрит сверху, взволнованно поскуливает. Брат тянется к нему снизу из узкого высокого коридора. Да, чтобы увидеть в этом разговор, нужна большая фантазия. И все же Мада оставила щенков в вольере до завтра – посмотреть своими глазами. Кормить не стала: за сутки не сдохнут, а завтра с бо́льшим рвением будут выполнять задание, поторопятся к кормушке. Пожалуй, в лабиринт надо будет запустить другого – сравнить реакции…
Из-за окна слышался тихий скулеж – щенки скучали. Малыш не вытерпел, конечно:
– Можно, я пока с ними поиграю?
Мада довольно кивнула:
– Иди, Малыш, поиграй немножко. А потом мама-то, наверно, заждалась?
– Да, я поиграю и домой, – понятливо закивал мальчишка.
Когда он выскочил за дверь, женщина повернулась к своему мужчине:
– Ну вот…
Капитан грустно смотрел на нее.
– Послушай, зачем ты возишься с этим зверьем? Ты же их терпеть не можешь. Поедем со мной, ты же знаешь, в Саванне у меня дом. Грустно возвращаться, когда дома не ждет хозяйка.
Она вздохнула.
– Ты не понимаешь. Пробудить новый разум – дело моей жизни. Даже если я никогда не увижу результата.
– Зачем, Мада? Разумная гиена? Разве тебе мало нас, людей?
…Звон оборванной струны.
Она заткнула ему рот поцелуем.
Стая пестрых гиен пришла перед рассветом. Мада не строила прочного вольера – изгородь просто обозначала границу для подопытных щенков: убегать они не пытались. Для пятнистых убийц это была вовсе не преграда.
Она выгнала двух Ги за калитку со стороны дома, крикнула без надежды, что поймут:
– Бегите к своим!
Она расстреляла последние три обоймы, потом отбивалась палкой.
Пятнистых осталась мало, но страшные челюсти, способные перекусить ногу антилопе, рванули ее несколько раз. А потом появились ее бурые вонючки, и потрепанная стая пятнистых ушла: это была не их территория.
Она умирала под оградой вольера. Над ней таяли призраки: капитан, Малыш, безликая мама Малыша, молоденький помощник почтальона, седобородый старейшина соседней деревни и помогавшие ей по хозяйству женщины…
В самом нижнем ящике стола не читанное десятки лет дотлевало письмо:
«Мада, доченька, ты остаешься совсем одна на Земле. Прости, я рада была бы остаться с тобой до конца, уйти в один день и час, но не сложилось. Не уходи следом за мной, прошу тебя. Я всегда верила, что жизнь надо прожить до конца, даже если надеяться не на что. Потому что мало ли что может случиться? Разве мы знаем, зачем живем? А вдруг это “зачем” – в самой последней минуте, а тот, кто ушел раньше, и не сделает этого главного “зачем”. Живи, доченька. Может быть, поначалу тебе помогут твои “воображаемые друзья”, но ты уже почти взрослая, а взрослый человек не может жить одной фантазией. Найди себе дело – дело, ради которого стоит жить, – и делай его даже без надежды закончить. Не вспоминай того, что было, – просто живи.
Когда рассвело, к дому вернулась стая бурых гиен.
Они затащили тело в открытую дверь и ушли. А потом пришли снова, и каждая несла в пасти обглоданную дочиста кость, большую речную ракушку или опавший плод.
Они подходили к дверям одна за другой, в порядке, установленном для кормления, и оставляли кости, ракушки и плоды у двери. И, оставляя, тихо скулили. А потом ушли и больше никогда не возвращались на это место.
Евгений Лукин. Дело прошлое
Что больше кошку гладишь, то больше она горб дерет.
Рослый сероглазый майор КГБ (впоследствии мы с женой используем его портрет в повести «Когда отступают ангелы») указал мне с улыбкой на стул.
– Присаживайтесь, Евгений Юрьевич, присаживайтесь…
Я присел. В голове кувыркалась бог весть откуда выпавшая цитата: «Когда частный пристав говорит: “Садитесь”, – стоять как-то, знаете, неловко…»
Вызова я боялся давно. Шел восемьдесят четвертый год, первый сборник фантастических произведений супругов Лукиных был недавно зарублен с таким треском, что щепки летели аж до Питера. Во внутренней рецензии, поступившей в Нижне-Волжское книжное издательство (рецензент – Александр Казанцев), авторы убиенной рукописи величались выкормышами журнала «Америка» и сравнивались почему-то с невозвращенцем Андреем Тарковским. Теперь-то, конечно, лестно, но тогда…
Видный волгоградский деятель культуры, выступая в библиотеке им. Горького, поклялся, например, по гроб жизни бороться с творческим дуэтом Лукиных, посмевших влепить в рассказ «Не верь глазам своим» злобную карикатуру на вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. (Бред какой-то! Там о Ленине вообще ни слова не было!) Другой, еще более известный деятель, по слухам, уже составлял черный список, в котором мы с женой занимали вторую и третью строчку – сразу после президента клуба любителей фантастики Завгороднего. Того самого, о котором на недавнем бюро обкома было сказано так: «…и прикидывающийся выходцем из рабочего класса Борис Завгородний». Куда уж там Шепилову…
Да о чем говорить, если буквально на днях картину Владика Коваля «Фантасты Лукины» распоряжением того же обкома сняли со скандалом в день открытия персональной выставки художника. Короче, второй месяц многострадальное наше семейство с наивным ужасом ожидало ареста, обыска и спешно рассовывало по знакомым самопальную, а то и вовсе забугорную литературу.
То есть чувства, с которыми я опускался на краешек любезно предложенного мне стула, вы представляете…
Тем временем майор приступил к работе. Как и положено, утратив ко мне всякий интерес, он достал из выдвижного ящика некий отпечатанный на машинке текст и углубился в чтение. Уже можно было увязывать узелок – и «по городу с вещами». Неведомое мне произведение располагалось на оборотной стороне листа с символикой «Волгоградской правды». Дело в том, что, работая в наборном цехе, я частенько приворовывал подобные бланки, на изнанке которых мы с женой, собственно, и творили.
«Нарушение типографского режима» – кажется, так это в ту пору называлось. Вроде бы даже статья за подобные проделки была предусмотрена…
Майор неспешно, с удовольствием (как мне почудилось) прочел все до конца, один раз даже хмыкнул одобрительно и поднял на меня серые, исполненные понимания глаза.
– Ваша работа? – участливо спросил он, протягивая бумагу через стол.
Я принял ее трепетной рукой, взглянул обреченно и слегка оторопел. Да, работа была моя, но… Во-первых, предложенный вниманию текст не имел никакого отношения к подрывному жанру фантастики, во-вторых, не имел он отношения и к соавторству… Совершенно невинная юмореска, написанная просто так, мимоходом… Хотя что я буду ее пересказывать! Проще уж привести целиком.
Говорят, что каждое животное чем-то напоминает своего хозяина. Святые слова! У меня вот за последние два года сменилось шесть котов…
Первый жрал в три горла и все силы тратил на разврат. После того недоразумения с соседской болонкой его, разумеется, пришибли, но где-то еще два месяца дворовые кошки приносили котят только его масти.
Второй был мрачной скотиной с бандитскими наклонностями. Он вырвал глаз колли с первого этажа и располосовал ногу народному депутату. Этого застрелил милиционер.
Третий все воровал. То есть не то чтобы только съестное, а вообще все, включая деньги и сигареты. Впрочем, с ним мы жили довольно мирно: вечером я выпускал его в форточку, а утром он обычно что-нибудь приносил – большей частью всякую ерунду. Что с ним сталось, не знаю. Очевидно, сорвался с карниза.
Четвертый был наркоман. То есть дня не мог прожить без валерьянки. Однажды меня пятнадцать суток не было дома, так он взломал аптечку и слопал весь мышьяк, как будто для него доставали!
Пятый не давал спать соседям. Вылезет, гад, на дровину для просушки белья и орет. Ну и дождался – плеснули кипятком с верхнего этажа.
Теперь вот завел шестого. Ну этот, кажется, хуже всех. Забьется в угол и смотрит на меня с ужасом целыми днями. Я терплю-терплю, но как-нибудь не выдержу – возьму за ноги да и хрястну об угол… Тоже мне укор совести нашелся!
Вот, собственно, и весь текст. Вид у меня, надо полагать, был самый ошалелый. Нет, правда… В чем криминал-то? Что милиционер кота застрелил?.. Ой, там же еще про народного депутата!..