Да еще что-то неприятно пузырилось, шипело и булькало в тумане совсем рядом.
Плунька слышал, как кричат мужики. Но ни единым движением мускула на лице не реагировал на их дикие вопли и матерную брань. Он был занят делом.
В своем тщательно обустроенном просторном шалаше, притулившемся на границе ельника с болотом, он завершал последние приготовления к задуманной им игре.
Плунька снял с шеи галстук. Развязал узел и осторожно расправил на колене тряпицу цвета советского знамени. Пригладив непослушные вихры, повязал их красной тканью. Так оно сподручней.
Лук он себе смастерил загодя. Сперва работал топором, после ножом и рубанком. Доводил до гибкости на водяном пару. Заневолив в стапелях, неделю сушил, после пропитывал расплавленным жиром и горячим воском.
Для стрел Плунька нарубил ветвей орешника, а у деревенских гусей, хоть те и отбивались и щипались отчаянно, позаимствовал немного оперения. Вооружившись ножом, иглой и ниткой, изготовил себе цельный арсенал.
Теперь пришло время испытать все это в деле.
Дед Прохор да отец – те только палкой да затрещиной поучали.
Не то новая учительница, присланная советской властью в Шувицу. Очкастая мамзель, которую при каждом удобном случае бросало в краску, а в неудобных и вовсе роняло на скобленый пол обмороком. Она привезла с собой несколько ящиков книг.
И в них Плунька открыл для себя настоящее богатство. Не то, о котором постоянно твердили, хрупая огурцами да звеня стаканами, за которым так гнались и Плунькин отец, и бестолочь Никодим, и дед Прохор, и сосед Кукшин… Нет, другое богатство. Настоящее.
Оказалось, что из книг можно узнать очень много: к примеру, как силки ставить или вот как капканы мастерить, как по лесному следу ходить… Главное – теорию освоить. А уж практика – дело наживное.
Натянул Плунька тугую тетиву на луке – зазвенела, загудела, тонко вибрируя. В самый раз.
Пора начинать.
Мужики, между тем, охрипнув от криков и ругани, потонув в густом тумане, безуспешно пытались вспомнить, как возвращаться в Шувицу.
Хмель из дурных голов совсем выветрился.
Мужики устали, проголодались и озябли.
Вестимо, дед Прохор, известный на селе следопыт, обратную дорогу и в тумане нашел бы запросто, но он-то как раз возвращаться не хотел:
– Пока змееныша мово не сыщем, обратно вас не поведу.
– Да как же мы сыщем его, Прохор? – тряс щеками Кукшин. – Мгла-то какая обступила, ты поглянь, ни зги не видать!
– Тьма ажно египетская, – согласно тряс козлиной бородкой Федул.
– Разделиться нам надобить, – подал голос Никодмика.
– Ш-ш-ш, – старик Грязных оскалился, на внука палкой замахнулся. – Рот закрой. Будут яйца курицу учить!
– Малец дело говорит, – вступился Кукшин. – Растянемся на манер цепи, будем перекрикиваться. Так скорей Плуньку сыщем. Небось забился под какую корягу… Сидит-трясется. Кончай ты это, Прохор.
Старик Грязных уставился на него:
– Ослышался ли? – юродивым жестом приложил ладонь к уху.
– Кончай балаган, Прохор, – Кукшин потряс топором. – Попугали мальца и будет! Ну, сглупил. Ну, подвел батьку под монастырь… Дак он по дурости же. Тринадцать годков же. Ну, наплел про отца-то, язык без костей. Так это ж все уполномоченный этот, упыря кусок, подстилка евонная мамзелька да коммунисты треклятые.
– Да ты никак Плуньку выгородить желаешь? – весело, недоверчиво прищурился старик.
Кукшин протянул ему топор:
– Забери, Прохор. Устал я… Ухожу.
Старик невольно принял протянутый ему топор.
Щурясь в полутьме, пытался углядеть лицо товарища: не шутит ли?
Кукшин, грузно хлюпая сапогами по болотной слякоти, и впрямь тронулся прочь, в туман.
– Ты куда ж это… Ты куда ж это, песий ты сын, собрался? – вполголоса, задыхаясь, забормотал старик. – Ты что же это? Ты думал, емтыть, тут забавы тебе? Променады лесные тебе тут? Попугаем гаденыша да отпустим? По головке погладим, пряник сунем. А там авось и переубедим его ласкою да заботой… Так, что ли? Ты что же думаешь, я в игрушки играю с тобой, сука?!
Кукшин замедлил шаг, прислушиваясь, глянул на старика вполоборота, будто желая что-то сказать.
Но поймав взгляд его вытаращенных глаз, неистово светившихся в сумерках, лишь досадливо махнул толстой ладонью:
– А… Ступай к черту, Прохор.
Отвернулся и пошлепал себе дальше.
Палка старика мягко упала на мох. Плечи его затряслись. Из самого нутра, из глубин, через морщинистую шею, пропущенный через оскаленный рот и растрепанную бороду, постепенно нарастая, стал пробиваться какой-то щенячий скулеж, тоненький визг… С этим тонким скулением навроде комариного писка Прохор стронулся с места, перехватывая топор поудобнее, пошлепал следом за Кукшиным, силуэт которого еще виднелся в тумане.
Жалостливый комариный писк старика Грязных все нарастал и нарастал, и стал уже слышен Кукшину, потому что тот вновь замедлил шаг, и стал оборачиваться… Но вот писк возвысился до безумного отчаянного вопля, переходящего в звериный рев, в котором не осталось уже вовсе ничего человеческого.
С этим ревом старик Грязных обрушил лезвие топора прямо на голову Кукшину. Что-то отвратительно хрустнуло, чавкнуло. Кукшин коротко охнул, расставляя толстые руки будто в реверансе.
Грязных ударил еще дважды, с оттяжкой, прежде чем товарищ-сосед его тяжело повалился в болотную грязь.
Федул и Никодим не в силах вымолвить ни слова следили за происходящим.
Старик пнул лежащее у его ног толстое тело сапогом. Убедившись, что Кукшин мертв, пошел обратно, на ходу стирая кровь с иссеченного морщинами лица.
– Ну что, милки, – спросил он, щербато улыбаясь. – Кто тут еще до дому желает проследовать?
Федул шумно сглотнул. Никодим хлюпнул носом.
– Ежели заревешь, – предупредил его Прохор. – Убью.
Подошел к внуку, потрепал по щеке свободной рукой. Никодимка зажмурился, почувствовав щекой липкое и горячее.
– Ну, не робей, – ласково продолжал Грязных. – Ты один у меня остался, соколик мой. Жаль, мало тебя учил. Всю науку свою на змееныша тратил. Человека вырастить из него хотел, ты подумай… Чаял, он надежей будет, а ты как был дурак-дураком, так и помрешь. А иногда ведь и впрямь дело говоришь. Хвалю.
– О ч-ч-чем т-ты, д-дед, – разлепив дрожащие губы, заикаясь, пролепетал Никодим.
– Даже вот этот вон заметил… – Грязных кивнул в ту сторону, где лежал Кукшин. – Верно все, надобить разделиться. Ты налево ступай, внучек. Я направо. А как приметишь чего – глухарем кричи, понял?
– П-п-понял, – соврал Никодим, пятясь.
Старик отвернулся и, поигрывая топором, подпрыгивающей веселой походкой скрылся в тумане.
Никодим, понурив голову, всхлипывая и шмыгая носом, поплелся в противоположную сторону, зябко потирая ладонями плечи.
Пьяница Федул стоял тут же, в камышах, боясь пошевелиться. В продолжении всего этого странного диалога между дедом и внуком он боялся проронить хоть слово, боялся даже вздохнуть. Боялся обратить на себя внимание Прохора Грязных.
Лишь убедившись, что дед и внук ушли, Федул позволил себе вторично сглотнуть всухую.
– Выпить бы щаз, – прошептал он, разлепив обложенные губы. – Выпить непременно надо.
Ему хотелось сорваться и побежать, куда глаза глядят, через леса и болота – до первого же кабака, а там хоть трава не расти и плевать что за душой ни копейки. Небось комиссарам про Прохоровы художества доложить – и рублем одарят, и стопку поднесут, а?
Но тут совершенно новый, неведомый звук Федула приковал к месту.
Со стороны болот доносился негромкий плеск и бултыхание. Там, в клубящемся тумане – Федул наблюдал это краем глаза, боясь двинуть шеей – нарастала смутная и величавая тень.
В тот миг, когда Федул готов был уже завопить и стронуться с места, поддавшись панике, что-то гибкое, мокрое, чешуйчатое и скользкое выпросталось из мглы, цепко ухватило его поперек, с хрустом сминая ребра…
…И в мгновение утащило в болота, с хлюпом втянуло в них.
Прохор Грязных шел сквозь туман. Дышал с присвистом, но шел уверенно и бойко, аж подпрыгивал. Зарубив соседа, старик открыл в себе второе дыхание, как учили ярмарочные брошюрки про факиров и месмеристов. Плунька, помнится, читал неграмотному деду вслух, потешить, значит, хотел старика… Гаденыш, емтыть!
Прохору Грязных нынче не нужно было ни дневного света, ни примет.
Он был как дикий зверь на охоте: вот-вот найдет Плуньку по запаху. Взял след.
Потому что он уже сам стал зверь.
Все его обучение для внука было правдой. Человек человеку – зверь! Лучше и не скажешь. Вот оно, бежит по венам, лихорадит кожу, цветными кругами пляшет в зрачках.
Осталось только завершить внуково обучение, спросить с ученика в последний раз.
Впереди в тумане показался робкий, едва различимый огонек.
Там, впереди, пахло человеком.
Прохор сбавил ход, стал красться. Лишь бы не вспугнуть змееныша…
Самому Прохору казалось, что ступает он совершенно бесшумно, как лесной хищник, как хитрая верткая лиса, что подбирается к курятнику…
Оттого сильнее было удивление и гнев старика, когда в тумане позади него сухо щелкнул взводимый курок, а затем незнакомый хриплый голос велел:
– Ни с места! Застрелю!
– Ты еще кто такой, щучий хвост, чертово семя, – проскрежетал в бороду Прохор с неудовольствием.
– Руки, ну!
Прохор развел в стороны руки, демонстрируя топор.
– Какого чер-рта? – донеслось из тумана. – Ты что тут забыл, борода? По дровишки никак?
– А ты сам кто такой? Леший чтоль?
Из-за спины послышался тихий радостный смех:
– Вроде того.
Прохор отчего-то захохотал в ответ. Да так сильно, что аж закашлялся.
– Леший, а леший?! – отплевываясь и отхаркиваясь, заголосил он, напрочь забыв, что из тумана кто-то угрожает ему револьвером. – А ты часом не видал ли… Мальчонка тут не пробегал ли? С красной тряпкой на шее, эдакой прыткий жеребенок. Никак не сыщу его, суку.
– С красной тряпкой, говоришь? – в голосе незнакомца послышалось явственное недоумение. – Стало быть, пионер?