Ставрос много думал над тем, как справиться с разноголосицей гарпии, которую он звал polyphonia turpia, тем более что ее речь теперь состояла в основном из перепевки голосов самих Ставроса и Вирона. Однако решение обнаружилось простое. Как показали наблюдения, гарпия может менять тональность своей речи – понижать либо повышать тон голоса. После того, как удалось разъяснить ей, чего от нее хотят (не без помощи палки), гарпия стала повышать все мужские реплики в своей речи на три-четыре тона, делая их похожими на женские. Так удалось добиться от нее более-менее сносного единообразия в голосе.
Recensendum проходил успешно. Вирон боялся, как бы гарпия не начала путаться в своих ответах, однако она заметно исправилась и отвечала бойко и с неизменным достоинством, кокетливо опуская ресницы, вернее, изображавшие их перья. С каждым ее ответом Ставрос воодушевлялся все больше. Гарпия создавала иллюзию разумности великолепно. Когда они закончили и отправились на перерыв, Ставрос, не скрывая широчайшей улыбки, сообщил Вирону:
– Мальчик мой! Кафедра у нас в кармане. Можешь уже смело готовиться к переезду в столицу.
Глядя на его улыбку, Вирон и сам невольно стал улыбаться. Он решил, что сейчас самое время для просьбы. Наклонив голову, он произнес тихо, так, чтобы не слышала гарпия:
– Учитель… Я же могу попросить вас кое о чем?
– О чем же? – спросил Ставрос.
– Когда мы пройдем экзаменацию… Нам же Фросо больше не понадобится?
– В каком смысле не понадобится? – Ставрос нахмурился.
– Мы можем отпустить ее?
Учитель некоторое время помолчал, потом произнес:
– Ты это сейчас серьезно?
– Учитель?
– Сам подумай. Это ценнейший экземпляр. Ты сам столько сил в нее вложил – и что, отпускать? Вот так просто? Нет. Ты думаешь, нам одной монографии хватит? Нет. Мы будем изучать ее дальше. И напишем не одну, не две, не три монографии. Не только я. Ты тоже. Ты и так являешься моим соавтором, а дальше и вовсе станешь главным экспертом по гарпиям, после моей, я надеюсь, нескорой еще смерти. Отпустить птичку сейчас – значит, отбросить науку на целые десятилетия назад, Вирон!
– Да какая наука? – вспылил Вирон. – Мы же подделываем результат!
– Тсс! – Ставрос схватил его за плечи. – Ты мне таких слов больше не говори, понял? Особенно в столице. А сам подумай вот о чем. Да, сейчас мы преувеличили разумность гарпии. Согласен. Но это сугубо для внешнего блеска, для эффектности, для красоты. Сам посуди, разве эта тварь не является и без наших фокусов крайне умной? Опасно умной? Чудесно умной? Да, сейчас мы пошли на подлог, чтобы получить необходимые средства, но это лишь для того, чтобы продолжить наши исследования. Мы должны в конце концов подтвердить мою теорию! Я не говорил тебе раньше, поскольку это секрет, но гарпии обучают своих птенцов выученным словам. Я сам видел такое в природе. Если мы выведем линию гарпий, в которой матери будут обучать детей все новым и новым словам, то количество однажды непременно перейдет в качество, с их-то живым умом! Нам нужна эта гарпия. И твой собственный Meisterwerk тоже будет основан на этих исследованиях. Там на много лет хватит науки, экспериментов, грантов. Это твое будущее, Вирон! Блестящее будущее! И ты собираешься так просто похерить его из жалости к этому мешку с перьями? К твари, которая, дай ей волю, разорвала бы тебя на части и сожрала, не задумавшись? Ну нет. Нет и еще раз нет. И это не только ради меня. А ради тебя тоже.
У Вирона упало сердце. Он молчал, задавленный аргументами.
Испытывая жгучий стыд, он обернулся на гарпию, но она вроде не слышала их разговора – сидела нахохлившись на своей жерди.
За несколько дней до отбытия гарпия внезапно заболела. Она перестала принимать пищу и забилась в угол клетки, приняв неестественную позу. Первым это обнаружил Вирон. Учитель в это время был снаружи – громко и энергично разъяснял крестьянам, как правильно пользоваться громоотводом. Растерянный, Вирон подошел к гарпии и негромко позвал ее. Фросо никак не отреагировала. Она едва дышала. Желтые глаза ее было прикрыты, а оперенье почти полностью утратило блеск.
Когда учитель увидел это, то сильно встревожился.
– Вот зараза, – пробормотал он, присаживаясь рядом с клеткой. – Будто мне назло! Вирон, аттестация отменяется. Придется письмо в Капитул отправлять, просить о переносе.
– А что с ней? – спросил Вирон.
– Не знаю, – сказал Ставрос. – Надо бы кровь и кал на пробу взять… Но признаки самые нехорошие. У меня было до нее целых пять гарпий. И все сдохли от схожих симптомов. Просто ложились на пол и помирали. Я их всех вскрыл, конечно, но общей симптоматики вывести не смог. У одной было изношено сердце, у другой – печень. Одна от глистов страдала. А вот от чего страдает эта, не знаю. Корм вроде проверенный. Током я ее не бил, алкоголь в сосуды не вводил. И чего ей не хватает? Не знаю…
Учитель выглядел расстроенным. Он то и дело смотрел на гарпию, недвижно лежавшую на полу, и сжимал свои пудовые кулаки, свойственные больше крестьянину, чем магу, и чесал свою крупную лысеющую голову. Ноздри у него широко раздувались.
– Самца ей надо, – наконец заключил он.
– Мне съездить на рынок, учитель? – спросил Вирон, стремясь помочь хоть чем-то.
– Дурак, что ли? Я пошутил, – проворчал Ставрос. – Хотя… езжай. Купи еды, все как обычно. Я пока письмо подготовлю и за гарпией присмотрю.
Той же ночью Вирон проснулся от дикого грохота. Было темно, и он не сразу понял, что происходит.
В комнату к нему вломился учитель.
От него оглушительно несло перебродившим алкоголем.
– Вирон! – завопил Ставрос, размахивая сосудом, в котором что-то булькало.
– Что? Что такое? – испуганно спросил Вирон, вставая с кровати. – Что случилось, учитель?
– Ничего не случилось, – сказал Ставрос в пьяной скорби. – Опять. Снова. Ничего не случилось!
– О чем вы?
– Дурак, да?! – вызверился Ставрос. – Очередной провал. Эта, – он взмахнул сосудом, – вот-вот кони двинет. Как чувствую. Новую брать придется. Все труды насмарку! Почему они подыхают, едва поумнев, на унцию буквально? Я так никогда не докажу Капитулу свою теорию, никогда не выведу разумных гарпий. Идиоты. Козлы напыщенные!
Вирон никогда не видел учителя таким подавленным. Даже словечки на непонятных языках из его речи пропали. Учитель сидел на его кровати сгорбившись и держал перед собой сосуд с алкоголем. В таком состоянии Вирон опасался его трогать.
– Ты должен выпить со мной, – буркнул вдруг Ставрос.
– Но…
– Никаких отговорок! Пей. Пей! – прорычал Ставрос, вытаскивая пробку. – Пей, скотина, иначе из башни выгоню, как козла поганого! Пей за мое здоровье!
Вирону ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Алкоголь на вкус оказался тяжеловесным и терпким, от него защипало язык и пищевод. Следом пришло опьянение. Оно ударило в голову кузнечным молотом, высекло искры и отшибло саму личность. Глядя, как Вирон неуклюже встает и ходит по комнате, натыкаясь на стены, Ставрос громко расхохотался и сказал:
– Так и быть, прощаю!..
Похмелье было тяжелым, мерзотным. Во рту разлилось гнуснейшее болото. Вирон с трудом разлепил глаза. Он не сразу сообразил, где находится. Кажется, на кухне. Встав и кое-как оправив одежду, он попытался припомнить, что же было вчера, и не смог. Все его воспоминания кончались на первом глотке алкоголя. Он издал жалобный стон. Голова ощущалась болезненно огромной и хрупкой, будто стекло. Опираясь о стену, Вирон поднялся в свою комнату и нашел ее совершенно разгромленной: все книги были скинуты на пол, стул перевернут, а одеяло и вовсе повисло на раме отворенного окна. Было холодно. Вирон немного убрался в комнате и сел на кровать, мелко дрожа. Надо было отыскать учителя. Перед этим он решил подняться к Фросо, проверить, как она там.
Прежде чем войти в комнату учителя, Вирон невольно принюхался.
Запах стоял странный.
– Учитель? – Но никто Вирону не ответил.
Войдя, Вирон сразу увидел учителя. Ставрос лежал на спине, распластав руки и ноги, будто морская звезда. Лицо у него застыло в предсмертной агонии, глаза остекленели. Его грудная клетка, мощная, словно у молотобойца, была распахнута, оскалена обломками ребер. Внутри застыло грудой какое-то серое и черное месиво. Вирон изучал анатомию человека, однако сейчас в этих фиброзных обрывках не смог бы распознать ни единого органа – так они были растерзаны и изорваны. На полу рядом валялся распечатанный сосуд с алкоголем. Еще несколько пустых лежало поодаль. Вирон перевел глаза на клетку. Она была пуста, дверца болталась на петлях.
Наверное, ему следовало бы испытать ужас или скорбь в этот момент, но Вирон не ощутил ничего, кроме огромного, всепроникающего чувства слабости, отупения. Уши заложило ватной тишиной. Мир сжался до крошечной точки и исчез.
Вирон опустился на колени и замер в такой позе.
Раздался шум крыльев, и на подоконник опустилась гарпия – красивая, мощная, с переливчатым оперением и горделивым женским ликом, с бесстыдно оголенной грудью. Летающая статуя, настолько она была идеальна. В ней невозможно было узнать измученную Фросо. На щеках у гарпии горел румянец. Или это была свежая кровь? Гарпия посмотрела на Вирона своими желтыми глазами из-под пушистых ресниц и издала переливчатую трель, явно готовясь к атаке.
Вздрогнув, Вирон сбросил с себя оцепенение и попытался встать, чтобы сбежать. Однако было уже поздно – повернувшись, гарпия взмахнула тяжелыми крыльями и слетела с подоконника вниз, во внешний мир. От нее осталось только несколько перьев, медленно опускавшихся на липкий пол, заляпанный кровью и вином.
Вирон остановился, чтобы сделать привал. С тех пор, как люди из Капитула конфисковали башню Ставроса вместе с прилегающим земельным участком, а самого Вирона записали «в бессрочный резерв» и вытолкали вон, прошел месяц. Пришлось перебиваться случайными заработками и жить как получится. Пользуясь скудными знаниями, полученными от учителя, Вирон лечил больные зубы, снимал с девок венец безбрачия и гадал на черепашьих панцирях. За это крестьяне кормили его бесплатно, а некоторые, самые зажиточные, давали плату медными лептами и серебряными оболами. Рано или поздно Вирона должны были по идее направить в обучение к новому волшебнику, однако ког