На плоском голубом экране монитора янтарно светятся буквы, и Криспус читает написанное хозяйкой:
«Тому, что правительство не понимает причин нашего гнева, удивляться не приходится. Тридцать лет назад волна недовольства вызвала точно такую же реакцию официальных властей. Например, после того, как вооруженные до зубов стражи порядка убили двух студентов — участников митинга протеста, президент, по рассказам очевидцев, спрашивал главу колледжа: „Послушайте, как же нам сделать, чтобы наша молодежь с большим уважением относилась к полиции?“
Криспус помнит, что тот же вопрос задавал и губернатор Хатчинсон в Бостоне: «Что случилось с уважением к солдатам его величества? Что нам делать с юными головорезами, которые шатаются ночами по улицам?»
Прибегнув к умению хозяйки пользоваться клавиатурой, Криспус пишет:
«Почему народ все еще терпит тори у власти? И почему эти самые тори всегда сваливают вину за раскол в обществе на бунтарство молодежи? Мне было сорок семь, когда я преградил дорогу „красным мундирам“ на Кинг-стрит. а теперь мне почти триста, и несмотря на все, что Бог и люди сделали со мной, я все еще негодую, бунтую, все еще…»
Увидев отраженное в мониторе лицо своей хозяйки, он перестает писать. У нее длинные темные волосы, сильный и решительный рот, глаза смотрят ясно и пронзительно.
Криспус встает и подходит к узкой койке в противоположном конце комнаты. Да, он все еще сердитый, гордый бунтарь, это правда, но еще большая правда то, что он смертельно устал умирать.
Он сидит, скрестив ноги, на матрасе. Сквозь единственное окошко проникают последние лучи заходящего солнца. Они согревают кожу женщины, и Криспус оглядывается вокруг. Стены залеплены фотографиями, со всех сторон на него глядят улыбающиеся детские мордашки, мальчики и девочки. Женщина работает с детьми, испытавшими насилие в семье, и учит детей чувству человеческого достоинства и уверенности в себе.
Она живет просто. Весь ее гардероб умещается в четырех ящиках комода. Крошечная микроволновая печь — это все, чем она пользуется для готовки. В ногах кровати стоит велосипед — единственное средство передвижения, которым она располагает. В комнате нет книжных полок, книги сложены у стены штабелями и высятся, будто башни из слов.
Криспус испытывает к этой женщине нечто похожее на любовь. Он не хочет, чтобы она умирала. А что будет, если устроить ей западню, чтобы она не смогла выйти из комнаты и встретить свою судьбу? Умрет ли она все равно? А если не умрет, останется ли в живых и Криспус? Не смогут ли они жить вместе, в одном теле, с одним сознанием?
Криспус решает попробовать.
Он заглядывает в сознание женщины, чтобы определить, как это сделать, и спешит, боясь, что не успеет ничего прежде, чем та ринется навстречу смерти. И сразу нащупал способ, который мог сработать.
Он входит в маленькую, размером со стенной шкаф, ванную комнату без двери и шарит по полочкам под раковиной, наконец вытаскивает баллончик с надписью «Мгновенный эпоксидный клей». Затем возвращается в комнату, запирает двойную стальную дверь и опрыскивает ручку толстым слоем прозрачного клея. От запаха клея у хозяйки разболелась голова.
Закончив с дверью, он подходит к окну и опустошает баллончик на оконную задвижку. В оконную раму вставлен жесткий прозрачный пластик, хозяйке вряд ли под силу разбить его, но не мешает сделать окно еще прочнее. Он притащил из ванной ролик металлизированной липкой ленты и принялся накладывать на окно серебристые полоски.
С каждой наклеенной полоской в комнату попадает все меньше света, и когда Криспус заканчивает свою работу, темноту разгоняет лишь янтарное свечение монитора. Криспус отбрасывает пустой картонный патрон от липкой металлической ленты и дергает дверь. Ручка и замок не поворачиваются.
Но его хозяйка — сильная и умная женщина, ее надо еще надежнее привязать к месту.
На велосипедной раме накручена цепь от электронного замка с цифровой комбинацией, хозяйка должна ее знать. Пытаясь отыскать ход, лихорадочно копаясь в ее сознании, он узнает, что она хранит документы в железном ящике под койкой. Ящик запирается на старый висячий замок, ключ от которого спрятан в нижнем ящике бюро.
Открыв висячий замок, Криспус подсовывает ключ под заклеенную дверь и проверяет, не сможет ли его хозяйка дотянуться до ключа. Потом идет в туалет и опорожняет ее мочевой пузырь и кишечник. Выйдя из туалета, включает верхний свет и пододвигает к кровати столик с компьютером. Покончив с этим, он идет к штабелям книг, выбирает наугад несколько томов и кидает их на матрас.
Наконец ему удается скрутить цепь с велосипедной рамы. Затем он садится на край кровати и набрасывает цепь на правую лодыжку женщины.
Убедившись, что цепь не соскочит с железной рамы кровати, что она плотно обвивает ногу и его хозяйке не удастся высвободиться, он просовывает дужку замка в последние звенья и защелкивает.
После этого ждет, что будет.
Одна из книг на кровати — это толстая, в бумажной обложке антология по вопросам гражданского неповиновения. Сначала Криспус хочет отправить ее обратно в штабель, но потом мысли его принимают другое направление. Женщина все равно ничего не сумеет сделать, чего бы он ни читал, и он раскрывает том на очерке про Бойню.
С удивлением он узнает, что о нем пишут, как о «первом мученике Американской Революции», но еще больше его удивляет выдержка из дневника Джона Адамса от июля 1773 года, сделанная в форме письма губернатору Хатчинсону:
«Томасу Хатчинсону
Сэр!
Вас удивит это письмо.
Это письмо должно привести вас в ужас. Перед Богом и людьми вы повинны в кровопролитии.
Солдаты были всего лишь слепыми орудиями, машинами, они действовали подневольно и несут не больше реальной ответственности за побоище, чем свинцовые пули, которыми они ранили нас.
Вы же действовали по собственной воле и собственному разумению.
Вы действовали хладнокровно, обдуманно, со всеми признаками преступного умысла, и не столько против нас, сколько против народа вообще, что с точки зрения закона является составной частью преступления, называющегося на языке юриспруденции убийством.
Вы еще услышите о нас.
Джон Адамс».
У Криспуса перехватило дыхание. Невероятно странно узнать, что эти слова вышли из-под пера того самого человека, который обвинял его на суде. Тем не менее значение этих слов ясно и недвусмысленно. К 1773 году Джон Адамс стал обвинять в бостонской бойне не мулата Эттакса, а губернатора Хатчинсона.
Приняв это к сведению, Криспус решает, что должен простить Адамсу его предыдущие слова. Но если это так, то ему придется простить и людей, которые застрелили его в ту холодную мартовскую ночь.
Эта мысль не доставляет радости, так как означает, что, в свою очередь, нужно будет простить всех, кто убивал его при каждом перевоплощении.
Он откидывается назад и, чувствуя боль в прикованной лодыжке, прикрывает рукой глаза женщины. Он может простить Адамса, даже солдат у таможни…
«Солдаты были всего лишь слепыми орудиями… Вы же действовали по собственной воле и собственному разумению».
Так ли происходит во всех случаях? Криспус задумался.
Всегда ли есть Губернатор, наслаждающийся жизнью в роскошном дворце, пока его Орудия убивают для него людей?
Он вспоминает множество своих прошлых смертей, вспоминает, сколько злобы горело в глазах у некоторых из его убийц. Этих людей он ни за что не простит, даже если Господь обречет его за это на вечные муки. Но на память приходили и другие его убийцы — у некоторых лица были обезумевшими от страданий и страха, у некоторых — не выражали ничего, из этих людей выпустили всю кровь и заменили ее водой.
Эти напуганные и бесчувственные, заключает Криспус, не распоряжались собственными душами. В таком случае он простит эти души.
Хатчинсоны этого мира — другое дело.
Он мысленно отделяет их невидимые лица от всех других.
Криспус еще раз перечитывает книгу и вдруг чувствует побуждение хозяйки вырваться из комнаты и умереть. Она так ерзает лодыжкой по обматывающей ее цепи, что почти до крови стирает кожу.
«Послушай меня, — упорно внушает он ей. — Если ты выйдешь сегодня вечером из комнаты, то не доживешь до утра».
Она стала крутиться и дергаться послабее, но в глубине ее души Криспус все еще различал жаркое желание быть вместе с друзьями. Он снова подумал, что не нужно было бы, наверное, брать эту книгу… и все равно не может бросить ее читать, ибо ему попался абзац про него самого:
«Впервые „День Криспуса Эттакса“ отмечали в Бостоне в 1858 году. Главный оратор Уэнделл Филлипс заявил, что выстрел, который раскатился по всему свету, произвели не в Лексингтоне. Нет, утверждал Филлипс, этот выстрел прогремел в Бостоне.
— Кто сказал, что не нужно бояться ружей? — задал вопрос Филлипс. — Кто внушил британскому солдату мысль, что он может оказаться побежденным? Кто первым осмелился глянуть ему в лицо? Крещенье кровью состоялось 5 марта 1770 года. Поэтому я ставлю достопамятного Криспуса Эттакса в ряд первых людей, которые осмелились сделать это. Говоря об отваге, мы видим фигуру темнолицего человека в одежде рабочего, с непокрытой головой и высоко поднятой рукой, который смело идет на штыки».
Криспус закрыл книгу, жалея, что не сделал этого раньше.
Он знает, что никакой он не герой и вовсе не олицетворение отваги. Он просто человек, который не может не дать сдачи, когда его бьют.
По телу его хозяйки пробегает крупная дрожь, она начинает еще сильнее дергать за цепь.
Криспус швыряет книгу через всю комнату. От написанных в ней слов у женщины еще больше укрепляется желание пожертвовать собой. Замахнувшись книгой, перед тем, как ее бросить, он видит, что на экране монитора мерцают написанные им гневные слова о тори. Он отворачивается, чтобы не видеть их страстный призыв.