«Дорогой я,
Давай напишем (это слово было зачеркнуто) проживем следующий том.
Жанетт присвистнула и проговорила:
— Ух ты, значит он не шутил?
— Не похоже, — отвечал я и вдруг понял, зачем ему понадобилась эта вечеринка; он решил махнуться с кем-нибудь. Только сперва хотел выбрать, с кем именно. Приз выпал на мою долю. Мне не очень нравился этот наглый тон: дескать, знаю, что возражать не будешь… Но, наверно, он просто привык брать все, что хочет. Я сделал в уме заметку — не попасться бы в такую же ловушку.
— Ну и как? Решил остаться?
Я взял один из золотых брусков и взвесил его на руке. На поверхности значилось «1000 граммов», но на вес он казался тяжелее. Я подумал о своей жизни дома, о том, что мне иногда хотелось что-нибудь изменить в ней. И вот идеальнейшая возможность.
— Не знаю, — сказал я. — Возможно. Посмотрим.
— Ну что же, между нами говоря, я не в претензии, — отвечала она.
— О?
— Твое второе эго по временам бывает полным ничтожеством.
Тут я даже слегка рассердился. В конце концов она критикует меня же самого. А потом я понял, что с моей стороны это глупо. Наша жизнь разделилась полтора десятилетия назад — достаточно давно, чтобы мы сделались совершенно разными людьми. Я сам по себе, он — тоже. Но явно в своем доме держится тираном.
Ну что ж, теперь на румпеле моя рука, хотя бы на время. Протянув ей золотой брусок, я проговорил:
— Значит, тебе не нравится одежда горничной. Бери. Сходи приоденься.
Следующие несколько дней мы с Жанетт провели как детишки, оставшиеся дома без родителей: исследовали те части дома, где она не бывала, брали из гаража машины, катались по городу, а по ночам наблюдали за звездами с крыши — из обсерватории.
Стоя позади нее, я как раз показывал ей летний Треугольник. Поглядев на небо в направлении моей вытянутой руки, она игриво спросила:
— А ты скажешь своей жене, с кем это ты здесь проводил время?
— Безусловно, — отвечал я. — Мы полностью откровенны друг с другом.
— Совсем-совсем?
— Абсолютно. Я могу сказать ей, что спал с тобой, и это ее ничуть не возмутит.
Она обернулась под моей указующей рукой. Нос ее очутился, наверное, в дюйме от моего, и она спросила:
— А ты действительно намереваешься рассказать ей это?
До сих пор я подтрунивал над нею, но, услышав серьезные нотки, отвечал в том же тоне:
— Не знаю. А надо ли?
— Ну, это зависит от тебя.
Остаток ночи мы разглядывали звезды уже в другом положении. Я ощущал легкое чувство вины; легкое — потому что супружество наше действительно не было строгим; вину же чувствовал лишь потому, что впервые пользовался подобной возможностью. Мне и не нужно было. Соня обнаруживала куда большую наклонность к приключениям и сама частенько приводила домой кого-нибудь третьего, чтобы я мог попробовать остренького.
Я подумал, кому лучше: ей со мною-миллиардером или мне с его служанкой. А потом подумал, что неплохо бы позвонить и выспросить, однако переговоры между измерениями обходятся едва ли не дороже, чем само перемещение…
И туг я обругал себя идиотом. Нашел о чем тревожиться. Или я не миллиардер?
Чтобы связаться, пришлось потратить известное время, необходимое для проверок, задуманных в основном для того, чтобы мальчишки не разорили родителей, обзванивая альтернативных подружек в разных мирах. Когда я сумел убедить телефонную компанию, что и в самом деле намерен оплатить разговор, меня соединили, и я услышал гудок своего домашнего аппарата.
Дзинь.
— Алло?
— Соня?
Пауза.
— Майкл?
— Он самый.
— О, привет. (Я услышал шорох.) Ты оттуда?
— Ага. — Я старался, чтобы, голос мой звучал уверенно, словно бы мне не привыкать к подобным звонкам.
Ее голос тоже казался вполне спокойным.
— Ну и как тебе там?
— Роскошествую, — признался я. — Захотелось проверить, что и тебе не худо.
Она рассмеялась, потом взвизгнула:
— Можешь считать, что так.
Невольно представилось, как я щекочу ее во время разговора, мне случалось так поступать. Я постарался забыть про ревность. В конце концов, у меня есть Жанетт.
Впрочем, не время было сообщать об этом Соне.
— Значит, у тебя все в порядке? — спросил я.
После еще более долгой паузы я услышал:
— Может быть, и лучше, чем просто в порядке.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что он действительно очень добр ко мне.
— А я с тобой не добр?
В голосе ее проступило легкое раздражение:
— Конечно же, добр. Но… он не придирается ко мне, как ты.
— О чем ты? — спросил я. — Я тоже не пилю тебя… или я ошибаюсь?
— Майкл, когда ты последний раз говорил, что я не ставлю туфли на место?
— Разве это придирка?
— Да. Еще ты вечно пристаешь, чтобы, выходя, я не забывала надеть пальто, и твердишь, чтобы я не захлопывала на замок дверцы в машине, не проверив, где ключ…
— Я же напоминаю тебе об этом лишь потому, что если я не скажу, ты непременно об этом забудешь.
— Ну и что? Ключи мои… черт побери, и машина тоже!
— И я еще должен все это… погоди минуточку. Я позвонил не для того, чтобы пререкаться из-за ключей. Я хотел узнать, все ли в порядке. Судя по всему — да. И похоже, что лучше мне задержаться здесь подольше.
— Ага, задержись.
— Ну, хорошо. — Я помедлил, ожидая вдохновения, но оно не пришло. — Значит, когда-нибудь увидимся.
— Ага. Пока.
— Пока. — И уже в последнюю секунду я добавил: — Соня, я тебя люблю.
Я ожидал ответа, однако в трубке после гудков и щелчков послышалось лишь ровное гудение.
Жанетт сидела с ногами в кресле и читала «Принца и нищего».
— Может, у нее месячные, — объявила она, когда я пересказал весь разговор.
— А почему тогда он ее не раздражает? — спросил я.
— М-м-м, правильно подметил.
— Она сказала, что я придира. Прежде такого не было.
— Прежде она была знакома лишь с одним вариантом твоей личности, не с кем было сравнивать, — ухмыльнулась Жанетт. — Эй, не пыхти. Если она не любит придир, наш-то ей надоест сразу. Ты еще и знать не будешь, а она уже запросится к тебе.
— Может, и так. — Она меня не убедила.
Присев на ручку кресла, я поглядел на верхушки деревьев.
— А, что, если я и вправду придира? — спросил я.
Жанетт пожала плечами:
— Будь им, все лучше, чем эгоистичным самодуром.
— Но Соня этого не говорила.
Закрыв книжку, Жанетт обняла меня:
— Значит, она не понимает, чего лишилась. Ей же хуже.
Отстранившись, я зашагал по комнате.
— Жанетт, она же моя жена. Не могу же я… бросить ее из-за того, что с ней закрутил еще кто-то.
— Никто этого и не требует. Она просто наслаждается вниманием. Даже Майкл — тот Майкл — умеет быть очаровательным, если захочет. Дай ему время проявить оборотную сторону собственной натуры — и он ей сразу же надоест.
— А ты тогда начнешь звать меня придирой.
Она вновь пожала плечами.
— Возможно. Как знать? Привычка порождает раздражение и все прочее.
Так, подумал я. И явно в большей степени, чем можно заподозрить.
Потом я попытался выбросить Соню из головы, попытался наслаждаться пребыванием в раю и обществом Жанетт, но Соня все время возвращалась.
Жанетт тоже старалась… Даже вновь натянула платьице горничной и принялась смахивать пыль с самых высоких полок, пока я читал. Но, помолчав минут пятнадцать, она спустилась вниз и стала передо мной — руки в бедра.
— Выходит, она у тебя там какая-то инфернальная женщина…
Я подвинулся, и после недолгих колебаний она опустилась рядом со мной на кушетку.
— Ничем она не лучше тебя, — проговорил я, — только она мне жена, а потому дороже всех на свете. Мы прожили вместе пятнадцать лет, и я не могу выбросить их из памяти. Даже ради тебя.
Жанетт замахнулась, словно чтобы стукнуть меня метелкой из перьев, однако движение не завершила.
— Боже, как жаль, что я с тобой вовремя не встретилась, — проговорила она, уронив метелку на колени. — Да большая часть женщин на убийство пошла бы, чтобы добиться подобной привязанности от своего мужчины!
— Кроме одной.
— Ха. А откуда ей знать, что ты все это чувствуешь? Или ты ей уже сказал?
— Н-нет. Ну… не в таком количестве слов…
— Ну и отправляйся тогда туда.
— Ты считаешь, что нужно позвонить и сказать ей?
Жанетт недолго подумала:
— Видишь ли, если для тебя все это настолько серьезно, почему бы тебе не вернуться? Войти с охапкой цветов… это не телефонный звонок.
— Наверное, так. — Я кивнул. — «Нет» всегда проще сказать в трубку. О: кей, значит, завтра я возвращаюсь.
Жанетт ничего не сказала.
— Жанетт, прости, что я…
— Не извиняйся. Зачем? — Пригнувшись, она поцеловала меня в Щеку и встала. — Это было забавно. Вдруг исполнилась, пусть ненадолго, одна из моих фантазий; теперь пора просыпаться в реальном мире. Все-таки у многих дела обстоят похуже.
Я смотрел, как она выходила из библиотеки, облаченная скорее в достоинство и изящество, чем во что-то еще. И если бы я сам ей все только что не сказал, то немедленно бросился бы следом. Но я все решил. Возвращаюсь к жене.
Смех ее я услыхал еще на ступеньках крыльца нашего дома, и смех этот смолк, когда мой ключ повернулся в замке и я открыл дверь.
Она сидела на кушетке в гостиной, она прислонилась к его плечу, его рука обнимала ее за грудь.
— Майкл, — проговорила она, выпрямляясь. — Что ты здесь делаешь?
Я ответил:
— Просто вернулся в свой дом, к собственной жене.
Другой я встал, Соня поднялась тоже. Он уже начинал краснеть, осознавая, что попался с чужой женой.
— Что случилось? — спросил он. — Я полагал, что тебе вовсе не худо на моем месте.
— Так, но я вдруг понял, что там нет человека, который мне всех дороже, и настроение мое испортилось. Поэтому я вернулся. — Я расстегнул пальто и, достав из обертки желтый нарцисс, протянул его Соне.