В результате возник кровавый разрыв между народом и государством, между «обычными людьми» и интеллигенцией; возникло (по словам Чесноковой) «неприятие народом и государственной идеологии, и концепций, вырабатываемых интеллигенцией, поскольку и первая, и последние игнорируют обстоятельство первостепенной важности, обусловливающее восприятие народом любой идеологии или учения, – они не затрагивают иерархии ценностей, скрытой в коллективных представлениях, связанных с “социальными архетипами”, а потому на них и не отзываются нравственные чувства носителей этих архетипов».
То есть и государство, и интеллигенция на протяжении более трех веков пытаются нахлобучить на русских представления, в основном взятые из-за рубежа, не обращая внимания на то, во что сам народ верит, что по сердцу русскому человеку.
После распада Советского Союза в российских публицистике и политике часто возникала тема русской идеи и русской идеологии. Зачастую в мелочном и спекулятивном ключе – чтобы понравиться народу-избирателю или чтобы лучше этим народом манипулировать в политических целях. По сути же, и бюрократия, и интеллигенция продолжили упражнения с идеологией времен советской власти. Как следствие, идеологические интервенции со стороны государства (возможно, благонамеренные) вызывают у народа неизменное отторжение, скорее всего потому, что входят в противоречие с нравственными чувствами из-за своих искусственности и неискренности.
А как и кто может попасть в этот большой резонанс? «Социальные архетипы», базовые ценности, нравственное чувство народа – не то, что можно придумать политически и (или) политтехнологически, это очень консервативные структуры личности и общества.
Но консервативные – не значит ли устаревшие? Исследуя сверхновых русских и их ценности, мы исследуем не кладбище и музейные экспонаты, а живые образцы, которые одновременно модернизируют реальность и опираются на глубокий фундамент социальных архетипов и настоящих ценностей. Мы ищем и сверхновых, и русских – тех, кто делает инновации и осознает себя, а не играет в гадкого утенка на чужом птичьем дворе.
В России запрос на аутентичность массово не созрел, но он созревает в передовой группе сверхновых быстрее, чем в обществе вообще. Во время перестройки был обратный запрос – на отрицание аутентичности и присоединение к ярко проявленной вторичности, подражанию западному образцу. Но в значительной степени наша цивилизация это уже прожила; сейчас мало кто хочет, задрав штаны, бежать, как за комсомолом, за каким-нибудь очередным импортным поездом – люди начинают искать свое. В меньшей мере это касается ближайших частей Большой России – Украины и Белоруссии, там запрос на встраивание «в Европу» все еще велик. И не потому, что один народ хуже или лучше другого: в России процесс обращения к себе быстрее, поскольку реальность требует от ее народа более высокого уровня ответственности.
Обстоятельства жизни после распада СССР приучили к тому, что надеяться не на кого, мы – крайние. Российская элита хоть и надеялась, но уже определенно осталась без шанса прокатиться на чужом поезде, в том числе потому, что нам было отказано в присоединении к НАТО даже тогда, когда наше руководство было готово к подобным альянсам.
Русским пришлось понять, что конфликт с Западом никуда не делся, он себя еще проявит, и это помогло справиться с политической инфантильностью 90-х.
Событием, которое развеяло последние иллюзии и сформировало запрос на аутентичность, стал косовский конфликт. После натовских бомбардировок Югославии в 1999 году многие поняли, что мир по-прежнему крайне агрессивен и мы можем рассчитывать только на свои силы.
Но герои нашей книги, сверхновые русские, прошли этот путь быстрее, чем многие в нашей стране.
«Я всегда был упоротым патриотом», – заявляет Усков.
«Почему?»
«У Владимира Высоцкого есть очень хорошая “Баллада о борьбе”, помните: “Если в жарком бою испытал что почем, – / Значит, нужные книги ты в детстве читал!”? Я в детстве пачками читал книжки про войну – и про Великую Отечественную, и про Гражданскую – вообще про все войны в истории России. История, в том числе Древнего мира и Средневековья, тоже пространство для понимания себя и своей культуры».
И в народе, и в книгах есть достаточно ясное понимание архетипов, доминант русской культуры. Это не то, что выдумывают политтехнологи. Основные черты национального характера – почти очевидность; их несложно почувствовать, читая эту главу дальше: что-то резонирует, а что-то нет.
Одна из проблем состоит в том, что в нашем национальном характере есть не самая практичная черта: мы любим абстрактные идеи и абстрактные споры. Как в гоголевских «Мертвых душах»: «“Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?” – “Доедет”, – отвечал другой. “А в Казань-то, я думаю, не доедет?” – “В Казань не доедет”, – отвечал другой. Этим разговор и кончился».
Тем не менее разговор о ценностях и архетипах национального сознания – не абстрактный, а очень практичный для любого социального действия. Это понимают, например, те, кто управляет международными бизнесами. Национальный характер – не комбинация предрассудков, а конкретная реальность в измеряемых величинах.
В маркетинге программных продуктов iSpring на западном рынке, к примеру, было очень важно, чтобы на рекламных фото были люди разных рас – и черные, и белые, и прочие. Это сделать было несложно, но вдруг оказалось, что те же картинки в Германии работают в другую сторону: попробовали убрать из версии для немцев чернокожих, и конверсия значительно выросла. Оказалось, что даже после всех послевоенных денацификационных мероприятий и либеральной политики нелюбовь к чужакам остается заметным свойством немецкой культуры.
При всех ярких индивидуальных различиях людей их культурные коды опознаются безошибочно: русские ведут себя как русские, американцы – как американцы, немцы – как немцы.
Русская правда
Ключевую русскую доминанту нетрудно нащупать интуитивно. Для сравнения: немецкая доминанта – это Ordnung, порядок; ключевая категория культуры, хорошо осознанная и самими немцами, и окружающими народами. В этом – немецкие способ освоения мира и миссия. Отсюда вышло много замечательного: и строй самой передовой в XIX веке науки с системой школ и университетов, и идеал регулярной бюрократии и армейского порядка, и дотошно упорядоченная организация промышленных производств. Конечно, у этого всего могут быть и обратные стороны: Освенцим тоже был организован как «перфекционистская» фабрика смерти, где людей уничтожали с максимальной эффективностью.
Для англосаксонского ареала культуры ключевая категория – выгода, она обеспечивает лидерство в эпоху капитализма. «The business of America is business» («Главное дело Америки – бизнес»), как предельно точно сформулировал Калвин Кулидж. Тут тоже есть и плюсы, и минусы: бизнес – это и инструмент прогресса, и свободное предпринимательство, и технологические инновации, но в то же время и сужающая горизонт зацикленность на прагматике, и социальный расизм, выраженный в презрении к неудачникам в своей стране и в других странах.
Понятно, что ключевая социальная категория русской культуры – не порядок и не выгода. А что? Ответ прост и не требует доказательств, вся наша культура просто кричит об этом. «В чем правда, брат?» – спрашивает Данила Багров в фильме Алексея Балабанова.
Очевидны в русской культуре и напряженное правдоискательство, и постоянный поиск справедливости, и непримиримая борьба с несправедливостью.
В поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» мужики занимаются традиционной русской темой – поиском правды; не денег и достатка, а именно правды.
«Ключевая для русских категория – правда, справедливость, – говорит Юрий Усков. – Это не значит, что русские – самый честный и справедливый народ, это значит лишь то, что для русского сознания очень важно быть в контакте с правдой.
Неслучайно именно нас удалось втянуть в социализм, который декларирует идеальную модель социальной справедливости. Да, получилось не очень (наверное, иначе и быть не могло), но важно, что именно русские люди решились на этот эксперимент».
Тезис о стремлении к идеальному и правде как доминанте русской культуры нельзя понимать вульгарно. На свете белом бывают и американцы, которые за правду, и русские, которые за выгоду; у всех людей и народов сложные соотношения разных ценностей и поведенческих стереотипов. Когда мы говорим о ключевых ценностях наций, мы не имеем в виду, что каждая ценность абсолютно реализована во всех гражданах страны одинаково; речь о том, какие доминанты в данном обществе действуют, считаются моральными, что более важно, а что – менее. Мы можем не поступать по правде – но поскольку воспитаны в своей культуре и ясно понимаем, как правильно, то вряд ли избежим после этого внутреннего дискомфорта и чувства вины. В каждой культуре есть представление о главных ценностях, и люди остро чувствуют, когда они нарушаются. Это важный фактор русской, да и любой другой жизни, влияющий на все. Поэтому социальные институты, которые поддержаны народным моральным чувством, работают, а те, что не поддержаны, не работают или требуют кратно больше ресурсов и насилия.
«Ключевая черта русской бизнес-культуры – идеализм, – говорит Федор Овчинников, основатель и владелец сети “Додо Пицца”. – Наверное, он свойственен всем и во всем мире в той или иной степени, как и русским в какой-то мере свойственен прагматизм. Но если у компании есть сверхидея, есть смысл, то в России это точно работает».
И наоборот. «Никакой добросовестной работы (просто работы) невозможно с нас “получить”, если нам безразличны цели, если они для нас не обоснованы ценностно. Этого мы не умеем. Это нас не мотивирует», – теоретически подтверждает тезис Федора Валентина Чеснокова в своей работе о русском национальном характере.