«Русское общество, каким оно сформировалось к XVI веку, является идеократическим. Чем должна заниматься наша страна, исходя из своих ценностей? Поиском и сохранением истины», – говорит экономист Виталий Найшуль.
Найшуль еще в начале 1990-х – когда его коллеги по московско-питерской группе экономистов реформаторски пытались внедрить в русское сознание западные либеральные модели – не в правительство пошел, а начал писать о том, что без опоры на аутентичность заимствования работать не будут, и потребовал «преемственности исторической России по образу и образцу». Его Институт национальной модели экономики[19] в 2000-х годах занимался изучением русского политического языка. Тезис Виталия Аркадьевича о том, что Россия идеократична, простым языком можно выразить так: в России считается правильным стоять за правду, это вызывает уважение.
Далее он поясняет, что это значит в том числе и то, что у нас идеи важнее их практического наполнения. Если в Китае, как выразился Дэн Сяопин[20], не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей, то в России не так важно, чтобы она ловила мышей, зато принципиально важно, какого она цвета.
Ценность идеала в России важнее практического эффекта.
Наш идеал общественного устройства – это скорее философский семинар, чем свободный рынок. Если на научном семинаре с каждой идеей были бы вдруг связаны контракты или какие-то выгоды, это был бы не семинар, а лоббистская склока; правды там достичь нельзя, и это противно русской душе.
Россия – это семинар под открытым небом в невероятно суровых природных условиях.
Конечно, в нашей стране, как и везде в мире, у людей и у групп есть свои интересы, и их надо уметь защищать и мирно согласовывать; но личные и групповые интересы не принято нести впереди дела как знамя, они сами по себе не могут быть оправданием совместных усилий: правда дороже. Отсюда очень практическое понимание того, почему нам с начала XX века никак не удается построить удовлетворительно работающий парламент, созданный по западному образу: он либо плохо работает, либо подавляется более грубой силой, которая при этом – за правду. Фраза «Я представляю интересы избирателей такого-то округа» до сих пор звучит по-русски фальшиво, несмотря на два-три десятилетия в разной степени неудачных попыток инсталлировать представительскую демократию. Русскому человеку хочется такому кандидату сказать: ну а теперь по правде скажи, чего хочешь и во что веришь.
«Для задачи поиска и сохранения истины групповой интерес даже более опасен, чем индивидуальный, и поэтому он подавляется еще сильнее», – говорит Найшуль.
Это не значит, что у нас невозможны различные формы демократии. В работах того же Найшуля они подробно описаны: исторические русские образцы веча (которые выражают народное чувство правды), Земские соборы (которые всем миром достигают решения по самым важным вопросам, но обязательно – в согласии с самими важными ценностями), Боярская дума (где понимающие в управлении или в других практических вопросах люди, а не народ вообще думают о рациональных решениях уже без эмоций). Осмысленная и осознанная опора на аутентичные политические образцы была бы эффективнее, чем копирование чужих.
При необдуманном заимствовании чужих демократических практик у нас чаще всего получаются плохо работающие институты.
Дума, которая должна бы быть про разум и рациональные решения, при свободных выборах у нас выражает народные эмоции. Туда, естественно, выбирают тех, кто режет правду-матку, а это обычно не те люди, что про функциональность и рациональность. Демократические модели в России должны уметь сочетать правду-матку и продуктивность. И это возможно, если думать своей головой, а не рассчитывать, что западные модели будут у нас работать так, как они работают на Западе.
Понимать себя и свою культуру – значит не кричать на всех углах, что мы всех лучше и всех краше, а уметь видеть и осознавать разные стороны своего национального характера, пытаться использовать позитивные и остерегаться негативных.
Валентина Чеснокова пишет, что русским свойственно «прежде всего “правдоискательство”, т. е. стремление установить истину. Затем – это стремление установить объективную истину, не зависящую от меня, от моего существования и потребностей. И, наконец, в-третьих, это – стремление найти истину абсолютную, неизменную, не зависящую от обстоятельств, не имеющую степеней. И, найдя, измерять затем ею себя, свои поступки и чужие действия, весь мир, прошлый, настоящий и будущий. Эта истина должна быть такова, чтобы под нее подходили все явления без исключения».
Русское правдоискательство должно, по идее, нести свет правды всем, не только русским. У такого императива есть и очевидные издержки: обратная его сторона – искренние заблуждения. Каких только ужасов Россия не переживала, игнорируя здравый смысл и свою выгоду ради абстрактных идеалов, принимаемых за правду!
Для русских, по Чесноковой, «характерно стремление к цели, невзирая ни на какие обстоятельства. Такое стремление, учитывая инерционность установок, отсутствие гибкости и чувствительности к обстоятельствам… может привести к результатам, грандиозным по своим размерам и потрясающим по своей нелепости».
Стремление к универсальной и всеобъемлющей правде несколько раз в нашей истории приводило к извращению этого стремления – к радикальным социальным экспериментам ради великой идеи. Ставить на себе эксперименты очевидно неразумно, безоговорочное и безоглядное стремление к правде может привести ко лжи.
Очередная великая идея, озарившая нас в перестройку, – вообще отказаться от великих идей (а заодно и от «Кемской волости»), зажить как все (то есть по чужим лекалам) – закономерно провалилась. В России так точно не получится, это против ее базовых ценностей.
Понимание поиска правды как неизбывной черты русского характера должно дополнить ценностно-ориентированные действия здравым смыслом и рациональностью, основанными на понимании себя, а еще разумным учетом конкретных обстоятельств и умением остановиться, подумать, посчитать, перед тем как бежать за очередным «комсомолом».
Если посмотреть на роль нашего национального характера в мировой палитре народов, то окажется, что
предназначение русских – обеспечивать миру контакт с правдой.
Звучит здорово, есть за что себя любить, но и у этого чувства есть издержки.
А что делать, если творится неправда? России исторически очень сложно просто стоять в стороне.
Вынужденная постоянная вооруженность и максимальная вовлеченность в кровавые конфликты исторически присущи нашей стране в том числе по этой причине.
Император Александр II в предисловии к учебнику географии для воспитанников кадетских корпусов высказался даже определеннее: «Россия – государство не торговое и не земледельческое, а военное, и призвание его – быть грозою света». Наполеон, а потом Гитлер потерпели крах в результате того, что русские несогласны, когда в мире кто-то желает доминировать над другими народами: это несправедливо, это попирает правду. Вовне Россия всегда противостоит тем, кто претендует на господство; это понятное следствие бескомпромиссности в идейных вопросах: дело не только и не столько в том, что очередной гегемон идет против интересов России, а в том, что он идет против правды как таковой.
«Мы про себя это не очень понимаем, и это не всем, может быть, приятно слышать, но знакомый азербайджанский бизнесмен мне как-то сказал: “Русские – это нация воинов, это же понятно”. Если надо кого-то победить – это к нам», – говорит Юрий Усков.
При этом нельзя сказать, что мы всегда умело пользуемся своей способностью воевать. Россия не склонна доминировать, используя регулярную силу; она умеет побеждать на краю катастрофы. Из раза в раз страна не бывает готова к очередной войне, но в конце концов через сверхусилия обычно побеждает. Непонятно, можем ли мы в очередной раз «повторить», как теперь гласят миллионы наклеек на автомобилях, но в народном сознании этот архетип жив.
И мы про себя понимаем, что пока враг предельно не рассердит русского медведя и пока русский солдат не будет воодушевлен ощущением борьбы за правду, шансов на военную удачу у нас немного.
«У меня оба деда воевали, – рассказывает Юрий Усков. – Один участвовал в ржевской мясорубке, а второй принимал участие в такой же мясорубке под Питером, в боях за Синявинские высоты. Их обоих мобилизовали летом 1941-го. Наверное, можно натренировать солдат быстро, но в начале войны этого не умели делать. В 2022 году моего сына мобилизовали – его обучали два месяца, хотя по большому счету никакой подготовки не было: кто бухал, кто пытался готовиться самостоятельно. Василий не склонен выпивать, потому тренировался. Но что может самообразование против профессиональной подготовки? В общем, примерно такая же история, как в 1941 году».
В начале войны Советский Союз был неспособен эффективно противостоять Германии. К этому времени была мобилизована достаточно большая армия, но она еще не умела воевать. Имелась техника, но не было обширного опыта ее боевого применения и взаимодействия родов войск. Немцы же хорошо подготовились к войне, у них был опыт побед; их техника часто уступала нашей по характеристикам, но была хорошо освоена. Противник умело создавал численное превосходство на нужных участках фронта, обеспечивал эффективное взаимодействие между войсками, осуществлял прорыв. У советских командиров управленческого и боевого опыта нужного масштаба явно не хватало. Единственное, что удалось противопоставить немцам, – стойкость русского солдата. Лишь к 1943–1944 годам советские командиры ценой неимоверных потерь научились воевать.