Разумеется, советский конструктор для него – это прежде всего выдающийся менеджер, человек мощной инициативы, яркий предприниматель, пусть и на службе государства.
Традиция не угасла и в постсоветской России – и не только непосредственно в сфере бизнеса; хотя тот факт, что одни отрасли у нас очень быстро восстали из пепла, а другие до сих пор пребывают в упадке, – исключительно вопрос о роли личностей в истории. У нас только сейчас кое-как начинает подниматься с колен судостроение, космическая отрасль живет от неудачи к неудаче, а хорошие легковые автомобили мы до сих пор строим в основном под присмотром зарубежных инвесторов. И в то же время буквально за два десятилетия в стране появились высокоразвитая металлургия и нефтегазохимия, мы снова стали мировыми лидерами в атомной отрасли, у нас «сами собой» рванули вперед информационные технологии, и даже банковский сектор теперь один из самых удобных в мире. Почему? Все это заслуга частных лиц – эффективных собственников и менеджеров, даже когда речь идет о руководителях госкорпораций.
А когда и благодаря кому мы оказались среди мировых лидеров в сервисах доставки, ресторанного дела, бьюти-индустрии и вообще сферы услуг, которая в СССР считалась территорией беспробудного и неисправимого хамства? Ведь не было никакой госпрограммы по возрождению или созданию новых секторов экономики, никто не спускал сверху планы по открытию новых ресторанов и отелей, поисковиков и социальных сетей.
Все это состоялось лишь потому, что многие тысячи частных лиц сделали свое дело наилучшим образом, восприняв его как личное.
Даже главное вроде бы имперское усилие в истории уже XXI века – присоединение Крыма – было в значительной мере инициативой частных лиц, таких как севастопольский инновационный предприниматель Алексей Чалый. Причем инициативой не импульсивной, как многим могло показаться, а длинной, стратегической. В публичных интервью Чалый не раз упоминал, что на свой страх и риск занимался этим делом еще с начала 1990-х как одним из главных проектов жизни.
Предубеждения и комплексы часто не позволяют видеть колоссального пласта частной инициативы в жизни страны во все времена нашей истории.
На самом деле мы редко замечаем обилие демократических структур в нашей истории, потому что в нас сильно предубеждение: Россия – это неизбывно авторитарный проект. В истории Российского государства, чего уж там, действительно был всегда сильный авторитарный компонент, но он дополнялся не менее сильными демократическими традициями.
Да и при поздней империи державная администрация была лишь очень тонкой прослойкой («Россия видимостей» против «России существенностей», как это описывал философ Василий Розанов), а уж в доимперский период – и вовсе тоньше тонкого. Обе династии русских царей, и Рюриковичи и Романовы, были избраны на царство максимально демократично относительно «европейских стандартов» своего времени, во втором случае – Земским собором, включающим представителей всех сословий. Расширение страны на огромные пространства Евразии, борьба с игом и интервенциями, научное развитие опирались на широкое демократическое участие. Жесткое государство до советской власти не имело возможности да и не стремилось тотально контролировать жизнь и сковывать частную инициативу.
При этом яркие индивидуалисты и свободолюбивые сверхновые русские всех времен, включая сегодняшний день, в большинстве своем, описывая природу Русского государства, указывают, что во главе его – царь. Но этот монарх в нашей картине мира противостоит не демократии, а олигархии.
Царь может быть сколь угодно выборным демократически, но он должен быть царем настоящим, а не зиц-председателем, не ставленником кланов.
«Нам царь-батюшка нужен, мы любим это, нам это понятно, – говорит Дмитрий Симоненко. – А вот семья, олигархические кланы – это какое-то вранье, пыль в глаза».
Врач-инноватор из Красноярска Сергей Николаенко на фоне более-менее постоянных конфликтов с начальством разного уровня любит повторять: «Я в России живу, порядок знаю, царя всегда слушаюсь. Что бы ни было, он царь, то есть помазанник Божий». Сверхновые различают роль государя как краеугольного камня государственной системы, а также реальную личность, которая может соответствовать этой роли в разной степени. Но даже если система может быть несправедлива к ним лично, это не отменяет их безусловной лояльности России.
«Россия – это обстоятельство непреодолимой силы, – говорил наш тайный сверхновый из второй главы этой книги, будучи на пике конфликта с госчиновниками. – Чиновники приходят и уходят, а Россия остается».
«Россия, взятая во всецелостности со всеми своими азиатскими владениями, – это целый мир особой жизни, особый государственный мир, не нашедший себе своеобразного стиля культурной государственности», – писал русский врач и философ XIX века Константин Леонтьев.
То есть Русское государство – штука крепкая и интересная, но до сих плохо окультуренная русскими ценностями.
Для понимания России и русских правильно различать государственную традицию с одной стороны и общественные традиции и ценности народа с другой. Они очевидно пересекаются, но попытки догоняющей вестернизации, попытки сделать из елки березу с петровских времен очень часто шли в конфликте с народной традицией.
«Русскому государству тысяча лет. Не исключено, что оно просуществует еще тысячу, – говорит Усков. – Это традиция, причем вполне живая. Политические режимы меняются, а некоторые свойства государства остаются. Вот, скажем, после Петра I целый век ключевым механизмом смены власти был дворцовый переворот (“самодержавие, ограниченное удавкою”, согласно афоризму мадам де Сталь). Эта традиция существовала до подавления восстания декабристов. С тех пор не было успешных попыток переворотов, включая советское время; если такое начнется, то не исключено, что это снова будет история лет на сто. Государственные институты имеют длинную инерцию, а один раз сработавшие механизмы продолжают воспроизводиться, пока не замещаются новыми. Не учитывать живую государственную традицию так же неразумно, как и ценности народа».
Когда Иосиф Сталин в октябре 1935 года посетил свою мать Екатерину (Кеке) Георгиевну, та спросила: «Иосиф, кто же все-таки ты теперь?»
«Ты помнишь царя? Так я теперь как царь», – ответил Сталин.
«Как жаль, что ты так и не стал священником!» – произнесла мать.
«Царь» – был ответ человеку из народа. В отличие от понятий советской идеологии и практики, совершенно ясно, что генеральный секретарь ЦК КПСС в определенном смысле и был царем. Выражение «братья и сестры» у Сталина в начале войны тоже было неожиданным, но важным для победы обращением к понятным христианским ценностям в тот момент, когда советскому государству понадобилась стойкость русского народа.
Великая актриса Александра Александровна Яблочкина выступала еще при царе, а последнюю роль в театре сыграла в возрасте 94 лет (умерла в 97). Как-то ее спросили: «Как вы себе представляете коммунизм?» Она ответила: «Ну, это будет прекрасное время! Везде будет изобилие продуктов, у всех будут свои дома, никто не будет ютиться в коммуналках, люди будут уважительными, вежливыми, на улицах будет порядок и чистота… В общем, как при царе…»
В русском обществе есть представление о правде, и оно не всегда совпадало с официальной идеологией. «У нашей культуры своя логика и своя жизнь, и там, где государство ослабляет свою хватку, она немедленно возникает», – пишет Валентина Чеснокова.
И сейчас у России впервые, может быть, с основания империи есть шанс сблизить общественные и государственные установления с ценностями народа, которые формировались тысячу лет, – и в целом, и во многих частностях.
Из какой древности идут наши ценности?
Прогрессистское и реформаторское сознание в этом месте должно усомниться: а так ли важны древние национальные архетипы, не лучше ли идти по пути социальных инноваций, созидать общество будущего? К чему все эти правды, веча, цари и Третий Рим? Но герои нашей книги, сверхновые русские, как раз и создают инновации, и опора на русскую корневую систему им в этом деле не мешает, а, наоборот, помогает. Тогда вопрос: разве бывает так, чтобы общественные инновации опирались на древние, базовые слои общественного сознания?
Скорее всего, только так и бывает: «чтобы стоять, я должен держаться корней». И тому в истории есть множество примеров. Основатели США исходили из того, что, чтобы получилось что-то настоящее, нужны очень сильная вера и мировоззренческий стержень. Эпоха Возрождения оглядывалась на античное прошлое, чтобы создать технологически и идейно новую Европу, тем не менее преемственную старой.
«Наш Ренессанс заключался бы в возвращении и осмыслении образцов XIV века (потому что это был поистине великий век в истории России, а также потому, что от более ранних периодов фактически ничего не сохранилось), в попытках понять из них XV и XVI века, а также XVII век – до того момента, когда культура наша была погребена под петровскими преобразованиями и замурована в фундаменте современного государства», – пишет Валентина Чеснокова.
Интересно, что социолог говорит о допетровских временах и о XIV веке как источнике архетипов национального характера. Что произошло в это время? Почему это – принципиальная точка изучения русского характера? Один из самых уважаемых гуманитариев последнего советского поколения Сергей Аверинцев считал времена преподобного Сергия Радонежского и Куликовской битвы моментом, когда у России появляется идейное и правдоцентричное основание, когда культура выстояла после ига и оформилась как историческое явление, когда под внешним давлением появились черты, которые русское сознание пронесет через последующие века.