Как уже было сказано, многие ошибки в понимании себя, такие как представления о коллективизме и неизбывном рабстве, в России происходят из оптики гадкого утенка: не похожи на Европу – значит, испорченные или недоделанные европейцы. В самой Европе эта точка зрения с античных времен поддерживается ориенталистским взглядом – стереотипом о Востоке как о мире деспотов в отсутствие граждан-индивидов. Этот взгляд уже более века критикуется в самой Европе; серьезным исследователям понятно, что культуры, страны и народы имеют оригинальные наборы уникальных характеристик, не сводящихся к ложной дихотомии Востока и Запада, демократии и деспотизма. Но из общественного сознания стереотип о «варварском Востоке» никуда не делся.
«Многие мечутся в поисках ответа на этот вопрос: Запад Россия или Восток, – говорит Юрий Усков. – Мы не Восток и не Запад, и не надо нас в этот ложный выбор загонять. Мы – Север. Мы – самая северная цивилизация в мире, у нас базовая ментальность северная. Да, есть аранжировка южная, но базово мы – Север; и даже таких очевидных вещей мы про себя не знаем. Считается, что шведы и норвежцы – тоже Север; они – да, безусловно, но мы по ментальности еще севернее. А наша интеллигенция веками носится с неразрешимыми вопросами, которые и не нужно разрешать».
Сергий Радонежский и программирование
Новый сплав, возникший при объединении русских земель Москвой, получил идейный стержень, православный. И это то, что принесло в композицию нашего самосознания завершенность.
Несмотря на то что мировой тренд последней пары веков – это массовая секуляризация, отход от церкви, – черты национального характера проявляются вне зависимости от степени воцерковленности людей; и наоборот: осознание ценностей рода и народа нередко возвращает людей к вере.
Юрий Усков, как и большинство «рожденных в СССР», был абсолютно нерелигиозным человеком, несмотря на то что как раз в его семье традиции не были прерваны советской властью. Дедушка и бабушка по отцовской линии верили в Бога, дед открыто ходил в церковь даже в советские времена. По маминой линии дед был коммунистом, но бабушка тоже в церковь ходила. У родителей Ускова контакта с верой уже не наблюдалось, но все же она проявлялась в деталях; например, перед дорогой отец всегда говорил: «С богом!»
Обращение Юрия Ускова к вере было определено двумя факторами – одним сверхновым и другим русским. Во-первых, профессиональным мышлением инженера-разработчика, а во-вторых, Сергием Радонежским.
Что касается первого, Юрий говорит: «Бытие Бога для меня – научный факт. В какой-то момент понимаешь, что существуют другие планы бытия, которые являются причинными по отношению к обыденной жизни. У программистов – системное мышление, и понятно, что если есть данные, значит, есть и метаданные, а раз они существуют – их кто-то спроектировал. Значит, есть архитектор мироздания, и все эти разговоры про Бога небеспочвенны».
Современные люди нередко приходят к тому или иному мировоззрению не из-за наследования традиции, через родителей, а в результате личного поиска. Интерес Ускова к гуманитарному знанию, к истории и традиции привел его к встрече с Сергием Радонежским.
«У меня есть контакт с преподобным Сергием; я почувствовал, что это прямо мой человек», – рассказывает Юрий.
Встреча произошла через книгу. Первой книгой о Сергии было не житие, а исторический роман – часть многотомного цикла писателя Дмитрия Балашова о московских государях. Балашов сам признавался в предисловии, что не планировал писать о преподобном Сергии – как-никак он не был царем, – но оказалось, что без него понимание Руси невозможно.
«Это не предисловие, это молитва. Дай, Боже Господи, мне, человеку неверующей эпохи, описать человека верующего! Дай, Господи, мне, грешному и земному, описать человека неземного и безгрешного. Дай, Боже, совершиться чуду!» – цитата из предисловия к роману.
Русский философ и священник Павел Флоренский писал («Троице-Сергиева лавра и Россия», 1919; орфография первоисточника): «От преподобного Сергия многообразные струи культурной влаги текут, как из нового центра объединения, напаевая собой русский народ и получая в нем своеобразное воплощение. Вглядываясь в русскую историю, в самую ткань русской культуры, мы не найдем ни одной нити, которая не приводила бы к этому перво-узлу: нравственная идея, государственность, живопись, зодчество, литература, русская школа, русская наука – все эти линии русской культуры сходятся к преподобному. В лице его русский народ сознал себя, свое культурно-историческое место, свою культурную задачу и тогда только, сознав себя, получил историческое право на самостоятельность. Куликово поле, вдохновленное и подготовленное у Троицы, еще за год до самой развязки, было пробуждением Руси».
Эта связка с XIV веком все еще жива – на уровне семей и людей, национального сознания. Так, поиск Юрием Усковым контакта с высшими планами бытия привел его к более широкому взгляду – к вопросу о русскости и русском народе, о том, в чем смысл принятия им христианства, что именно сделало христианство с русским характером.
«Надо понимать, что на осине не растут апельсины. Базовые русские ценности, очевидно, сформировались в основном до крещения. Тогда в чем здесь Божий промысел для русских? – спрашивает Юрий. – Через вглядывание в историю, в жизнь преподобного Сергия до меня дошел ответ, возможно очевидный для тех, кто пришел к православию естественно, через традицию, через отцов и дедов, а не как я – через интеллектуальные поиски.
До христианства в нас не было кротости. Кротость – это не робость и не слабость: кротость – это укрощение себя.
Есть сильный человек, и ему надо учиться укрощать себя, при всей своей силе быть в открытой, принимающей позиции, без спеси. И это та категория, которую нам нужно было постичь через православие. На Руси в ранней истории кротостью явно не пахло, особенно на севере, в Великом Новгороде, где было сильно сопротивление христианству. И я понял, что вера православная к нам зашла по-настоящему не сразу, а в эпоху ига, и она позволила не только выжить, но и создать великую культуру. Под давлением извне нам был дан шанс обрести кротость. Через Сергия Радонежского и новую этическую норму, которую он нам принес».
Что дает кротость в личном плане? Человек достойно проходит все уроки, которые преподносит ему жизнь, даже невзгоды он принимает с радостью и благодарностью, и это более продуктивный стиль жизни, чем обида и комплекс жертвы. Христианский идеал – это инструмент личного взросления и вырастания над собой. А что дает кротость в социальном плане? Человек готов быть более эффективной частичкой социума, он лучше слышит других, чаще доверяет, лучше кооперируется. Русским как индивидуалистам порция кротости явно не помешала. Позволила создать сильное общество из твердых, неуступчивых и гордых людей. Позволила, наконец, создать самую большую в мире страну: «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5:5).
Зачем России империя?
Империй на земле было не так-то и много, а дожили до наших дней совсем единицы. Россия – одна из них. Христианство обеспечило перезагрузку и второе тысячелетие жизни Римской империи с центром в Константинополе. Также оно позволило Руси выйти на принципиально новый, имперский уровень, в связи с чем нас иногда называют Третьим Римом.
Понятие империи в современном политическом дискурсе получило ложную негативную коннотацию, стало инструментом спекуляций в идеологической борьбе. В реальности же оно означает всего лишь масштаб и сложность одной из ступеней организации человеческих сообществ. Юрий Усков предлагает условно различить клан, племя, нацию и империю – без претензии на теоретическую полноту, а для понимания сути дела, России и русского характера.
Клан (род, большая семья) имеет простой способ организации, обычно во главе с патриархальным лидером, с преобладающим директивным управлением. Это примерно 50–70 человек, для которых клан – ареал безопасности и продуктивности. Клан обычно враждует с другими кланами или по крайней мере старается свести общение с ними к минимуму. Быть изгнанным из клана равно смерти, потому что для других кланов ты – дичь. Клан располагает очень небольшим ресурсом и не может вырасти в силу особенностей модели управления. Если клан увеличивается численно, он часто начинает дробиться, потому что патриархальный лидер уже не в состоянии его контролировать.
Племя – это следующий уровень общественной организации, связанный с появлением интегрирующего стиля управления. Племена как союзы кланов возникли потому, что появились лидеры, способные договариваться и учитывать интересы других лидеров. Ареал безопасности и продуктивности вырос многократно, соответственно выросла и ресурсность. Если членов клана объединяло ближнее родство, то членов племени – родство кровное, общий язык и борьба с иными – людьми с другим цветом глаз, волос, кожи, другого роста и так далее.
На базе союзов племен сформировались современные нации. Нации объединяют людей с общей культурой, племенные различия уже не так важны, главное – что вы разделяете общую историю, являетесь носителями одного языка и культуры, смеетесь, рыдаете и вдохновляетесь примерно от одинаковых вещей. Нации – это еще более высокий уровень безопасности, продуктивности и ресурсности для еще большего количества людей.
Если нация объединена культурой, то империей ее делают миссия и большой проект, который может интегрировать разные культуры. Здесь еще больший масштаб, безопасность, продуктивность и ресурсность.
«Мы русские – какой восторг!» – сказал Александр Суворов. И этот восторг на сто процентов разделял русский генерал, этнический грузин Багратион. В советское время грузинам сказали, что они – не русские, и это лишило их права считать себя причастными к великим достижениям русской цивилизации.