Юрий Павлович вообще сомневался, что Переяславчикову нужно чего-то бояться. Как можно с такой высоты заснять человека, чтобы различить его лицо! Но у шефа с того момента, как он решил регистрировать партию, натуральная паранойя развивается. Он уже запретил зимние тренировки и того и гляди велит вообще закрыть лагерь. Скажите, пожалуйста, будущий депутат Думы, народный кумир, а у него во дворе пацаны боевые приемы отрабатывают! Ну и что! Да народ только в восторг придет оттого, что есть кому защищать его, народа, священную особу.
Осенью они проводили показательный смотр боевой подготовки. Ребята, одетые в одинаковую черную форму, подтянутые и ладные, прыгали через барьеры, швыряли друг друга на землю, боролись на палках, с ремнями, веревками. Красота, с гордостью думал подполковник Грибоедов, любой спецназ позавидует. Вот бы таких бойцов выпустить на улицу, сразу порядок будет — ни проституток на обочинах, ни кавказцев с мандаринами у переходов, ни дергающихся слюнявых юнцов с металлической музыкой в ушах. Еще бы одного офицера к ним приставить, со своим опытом, чтобы чему-то новому научил.
Леонид Викторович стоял рядом с ним у забора, кивал одобрительно, вроде как парад принимал. Тут они и пролетели, эти два парашютиста. Не то чтобы совсем низко, но и не слишком высоко. Ветер был, и их вынесло откуда-то из-за спины. Леонид Викторович вскинул голову и как закричит: «Это что? Это кто допустил?!» Ребята остановились и тоже вверх уставились. Парашют висел посреди неба, и его не спеша относило ветром за крышу дома. Леонид Викторович снова вскрикнул: «Камера!» — и бросился к крыльцу. А Грибоедов поднял бинокль и действительно разглядел в руках одного из летунов какую-то широкую блестящую линзу, по всей видимости, объектив фотоаппарата. От него на солнце рассыпались блики, потому, наверное, бдительный Переяславчиков и заметил его с земли.
Показательное выступление кое-как довели до конца, но Леонид Викторович к бойцам уже не вышел, а подполковнику потом закатил форменную истерику: мол, это была спланированная провокация, его специально снимали, чтобы скомпрометировать, — вот он, народный заступник, который чуть ли не в президенты метит, а рядом штурмовики в черном маршируют. Катастрофа, скандал! И это накануне регистрации партии! Немедленно найти, и так далее.
Грибоедов в катастрофу не поверил, но приказ выполнил. Ребята выяснили, какой спортсмен летал в тот день над поселком (заодно провели разъяснительную работу с начальником парашютного клуба о том, что следует уважать право людей на частную жизнь, а не подглядывать за ними сверху), нашли самого парня и без напряга получили от него координаты фотографа. Того ловить пришлось долго, он то не отвечал на телефонные звонки, то уезжал в командировки, но в конце концов и его отследили в редакции одного журнала. Юрию Павловичу пришлось вмешаться и помочь ребятам, с пройдохами из журнала они бы самостоятельно не разобрались, но дальше сработали одни и вполне грамотно. Даже осуществили одну забавную идею Переяславчикова, которая родилась у него после бесед с подполковником Грибоедовым.
Глава 4НЕ ТОГО РАЗБУДИЛИ
Десять дней сурка, как называл профессор Кабиров затяжные новогодние праздники, наконец кончились. Первая рабочая неделя года оказалась на удивление богатой криминальными событиями.
В начале недели в метро состоялась массовая драка скинхедов с кавказцами. Милиция задержала не меньше дюжины участников с той и с другой стороны. Часть из них постепенно отпустили, но двое из бритоголовых (которые оказались вовсе не бритыми) были оставлены под стражей. У органов были серьезные основания подозревать этих двоих в убийстве фотографа Грищенко В.Ю., но парни стояли на своем: никого не убивали и никакого Грищенко не знают. Каким-то образом детали этого пока еще невнятного дела просочились в прессу, которая связывала убийство с именем политика-националиста Л. В. Березина, а точнее, с его дачей, где якобы происходили тренировки уличных погромщиков. Сам Березин в своих интервью гневно отрицал, что имеет какое-либо отношение к любым убийцам, бритым или волосатым. Но о регистрации новой партии больше речи не шло, потому что момент был совершенно неподходящим.
Примерно в эти же дни неизвестными был убит директор одного из московских рынков. Его «мерседес», почему-то не имевший бронированных стекол, расстреляли в упор, когда он подъезжал к своему дому. Коммерсант сам находился за рулем; вместе с ним погиб еще один человек, сидевший в машине. Впоследствии во втором убитом опознали известного уголовного авторитета азербайджанской группировки в Москве Арифа Алиева. После его смерти группировку возглавили прежде никому не известные братья — Джафар и Гейдар Магомедовы.
Кабирову эту весть принес на хвосте помощник Арифа — Али. Он не решился прийти, как он объяснил, «из-за той ведьмы в подъезде», но на самом деле боялся самого профессора, а может, своей нечистой совести. Они разговаривали по телефону. Чуть ли не полчаса Али каялся и просил прощения за участие в «суде» над профессором, который едва не кончился исполнением смертного приговора; клялся, что никогда не желал Мурату Гусейновичу зла, что прекрасно понимал, какой хороший у него утюг — термостат будет работать несколько часов, а потом Али придет и освободит Кабирова. Освободить не получилось, Ариф не отпускал его, заставил везти на другой конец города, но Али надеялся на качество немецкого утюга, и вот же, правильно надеялся — профессор жив! А Ариф мертв, и Али тут же станет мертвым, если кто-то узнает, что он пытался убить профессора Кабирова, особенно если узнает этот Джафар. Ведь Мурат Гусейнович не хочет его, Али, гибели, Али может оказаться ему очень полезен! Например, рассказать, кто подложил листовки в квартиру к армянам. Никакой тайны тут нет: он сам же и подложил, когда узнал, что в соседнюю квартиру въезжает армянская семья. Откуда узнал, уже не помнит, да и какая разница откуда, вот же, факт, он признается.
Вскрыть дверь ему, с его уголовным опытом, не составило труда. Зачем он на это пошел, сам не может объяснить. Захотелось сделать армяшкам какую-то пакость, а листовки у него все равно лежали без дела, кто-то привез их уже сто лет назад, а в Москве они никому не нужны. То, что армяне не поймут азербайджанского языка, Али не сообразил, так что стоит ли его осуждать. Ничего страшного не случилось, никто этих листовок не прочитал и не оскорбился…
Кабиров хотел было припугнуть негодяя — мол, не прощу и не спущу и знаю, кому сообщить. Сообщать он, разумеется, никому не собирался, но пусть Али побегает, потрясется. Особенно разозлило Кабирова упоминание о листовках: те несколько часов, что он провел связанный в кресле до прихода Саши, его угнетало не столько ожидание близкой смерти (пожил достаточно, многие достойные люди уходят совсем молодыми), сколько посмертный позор, который уже нельзя будет смыть. Именно в антиармянских листовках, подложенных ему на балкон, а не в «казни» через сожжение, видел Мурат Гусейнович главное злодейство своих палачей. Да еще его собственные рабочие записи — какого черта их забрали эти варвары?
Услышав про записи, Али оживился и затараторил, что они целы и невредимы, и он их может принести сию же минуту, прямо сейчас. Теперь профессор видит, что он, Али, ему не враг, а преданный друг и помощник…
«Шайтан тебе друг!» — огрызнулся Кабиров по-азербайджански, чего не делал уже лет сорок. Он велел Али положить пакет с записями в почтовый ящик, а на глаза не показываться. И пообещал этому слизняку, что не будет рассказывать о его художествах новому шефу Джафару, который, по-видимому, и без того не жаловал Али.
После этого разговора Мурат Гусейнович пришел в отличное настроение — и из-за уцелевших материалов для новой книжки, которые не надо будет восстанавливать, и из-за разгаданной тайны листовок. Ему хотелось немедленно поделиться с кем-то этой новостью, он уже предвкушал, как расскажет ее соседу Саше, а потом Карине, когда девочка вернется из больницы. Кстати, неплохо было бы ее навестить.
Профессор хоть и хорохорился, но весть о смерти Арифа пришла как нельзя более кстати. Он понимал, что очень скоро Алиев со товарищи узнают о его спасении и повторят попытку казни, которая может оказаться более успешной. Сообщать в милицию о своих, даже если эти свои хотели его убить, он считал недостойным. Тем более что такое сообщение перечеркнуло бы все его усилия, направленные на то, чтобы доказать той же милиции, прохожим на улице, вахтершам в подъезде и всей России: азербайджанцы — такие же люди, иногда плохие, иногда хорошие, но не более чужие и опасные, чем вы сами.
Вот уже несколько дней с того страшного вечера Кабиров не выходил из дому, и Саша приносил ему нехитрые продукты, за которые не хотел брать денег. Теперь Мурат Гусейнович наконец свободен, никто не будет на него покушаться, а значит, можно пойти прогуляться, посмотреть, что это за оттепель, какой не было уже двести лет, промочить ноги, выбрать в магазине любимый сорт яблок, поскандалить с ленивой кассиршей, вернуться домой сердитым, простуженным, усталым… Какое же это счастье!
Он решил, что, испытав все эти радости жизни, тут же поедет навестить Карину.
Карина уже вставала, хотя врачи советовали ей побольше лежать. Но как можно валяться в постели с утра до вечера! Она ходила по коридору, смотрела в окно, где снег уже почти растаял и на газонах зеленела мокрая травка — не успела пожелтеть осенью, что ли? Оттепель, слякоть, небо обложено серыми тучами, и никаких уже следов красавицы зимы. Каким грустным оказался этот год с самого начала…
Светило отечественной гинекологии и акушерства Саидов говорил, что главная опасность миновала, и теперь будущей маме нужно просто беречь себя. Возможно, она даже выйдет на работу, не сейчас, конечно, но в феврале — вполне реально, если все будет в порядке. Карина готова была вернуться в салон хоть завтра — так ей надоело болтаться без дела и даже новости узнавать раз в несколько дней, когда к ней выбирался кто-то из девочек. У Саши в автомастерской, как всегда, ничего нового не происходило.