Один раз она сказала тусклым голосом:
— Ну и что, что он родится больной. Я буду за ним ухаживать.
— Каришенька! — взмолилась Майя. — Он может родиться больной, а может вообще не родиться. Доктор сказал, неправильное развитие беременности способно дать такие осложнения, что дай бог тебя спасти! Подумай о себе ради тех детей, которых ты еще родишь, — здоровых, сильных, красивых. Они у тебя будут, обязательно! Ты ведь еще молодая. Вон, наша соседка Галина Ивановна, помнишь, рассказывала маме, что у нее было три выкидыша. А потом двое детей — и все в порядке!
Майя сама не знала, откуда у нее взялось столько убедительных аргументов и ласковых слов. Она была моложе Карины, но посторонние люди были уверены, что именно она — старшая сестра. Майя не отличалась красотой и утонченностью, но ее энергия и темперамент могли пробить любую стену. Говорили, что она унаследовала характер дяди Манвела, который в свое время заставил все семью переехать в Москву и тем самым спас своих родственников от многих бед и страданий. Хрупкая Карина в трудных ситуациях полагалась только на Майю, которой приходилось оправдывать и надежды сестры, и данное ей в детстве прозвище «бульдозер».
В конце концов Карина немного успокоилась, проглотила несколько кусочков курицы, запила гранатовым соком и пожаловалась, что ей теперь снова дают успокоительное, и она все время хочет спать.
— Вот и иди отдохни, — обрадовалась Майя. — Тебе нужно набираться сил. Пойдем, я провожу тебя.
Она не стала рассказывать сестре то, что ей еще объяснил доктор. Операция по прерыванию беременности, которая ей предстоит, довольно сложная, учитывая срок — слишком большой для обычного аборта и слишком маленький для искусственных родов. Хорошенького понемножку, решила Майя, а на сегодня хватит плохих новостей. Она также не стала спрашивать, звонил ли Саша. Скорее всего не звонил, хотя знал, что у Карины теперь мобильник: там, в Ереване, ему приходится все время экономить деньги.
Больницу Майя покинула со вздохом облегчения. Нелегкое дело одновременно утешать страждущих и работать бульдозером, пробивающим стены. Особенно если тебе всего восемнадцать лет.
Адреса на визитке фотографа не было. Вместо него там значилось три телефона, из которых два не отвечали, а один отзывался то бодрым голосом секретарши, то ленивым и раздраженным — кого-то из случайных сотрудников. Но вышколенная секретарша скороговоркой называла свое учреждение, и так они узнали, что номер принадлежит редакции журнала, где работал фотограф.
Юрий Павлович Грибоедов пробовал позвать означенного господина к телефону, но он был то в командировке, то на задании, то на совещании, то пять минут назад вышел, то еще не вошел. На вопрос, будет ли этот сотрудник, скажем, завтра, ему отвечали либо растерянным молчанием, либо сочувственным смехом. В общем, Грибоедов понял, к какой породе людей относится их папарацци, — он вечно куда-то бежит, опаздывает, исчезает и имеет обыкновение прятаться от всех без особой причины, просто на всякий случай. По домашнему и мобильному телефонам он не отвечает, вероятно, потому, что видит на определителе чужой номер.
Иногда у Юрия Павловича интересовались, что передать отсутствующему на месте сотруднику. Передать фотографу, что они ищут его, чтобы заставить замолчать навсегда, Грибоедов по понятным причинам не мог. Да и вообще особо мелькать в редакции не стоило. Тем более что секретарша с детским голосом стала его узнавать и однажды довольно приветливо ответила, что разыскиваемого господина ждут из отпуска со дня на день, возможно, даже завтра. Хорошенькие порядки в этой свободной прессе, если обычного фотографа из отпуска «ждут», словно какого-то свадебного генерала, от которого все равно толку мало.
Назавтра Юрий Павлович отправился в редакцию, хотя на успех особенно не рассчитывал. Отправился сам, потому что запускать в такое место косноязычных пацанов с их солнцевскими замашками было бесполезно и просто опасно. Он придумал топорную легенду — мол, в Афгане у него был солдат с такой же фамилией, и тоже все бредил фотографией, вот бывший подполковник, увидев в журнале снимки, и подумал, что нашел однополчанина. А оказалось, что обознался, простите великодушно.
Для этого визита Грибоедов выбрал образ средний между бравым офицером и дряхлым ветераном. Спрятал свою молодцеватую осанку, но не сгорбился, черты лица смягчил и стал этаким улыбчивым балагуром, не вызывающим ничего, кроме доверия. Умел Юрий Павлович менять маски, и всегда его выручал этот дар.
Он бодро прошагал через пустую проходную, потом мимо снулого вахтера, поднялся на второй этаж, как ему указали, и очутился в странном зале, напомнившем ему кадры из американских фильмов. Зал был разделен перегородками на закутки, в воздухе стоял гул голосов и сигаретный дым, и оттого создавалось странное и раздражающее впечатление, будто находишься в густой толпе и одновременно не видишь ни одного человека.
Повертев головой, Юрий Павлович заглянул за ближайшую перегородку, где сидел худой смуглый юноша, почти мулат, с черной кудрявой паклей волос, завязанных в небрежный хвостик на затылке. Уши мулата были заткнуты наушниками (это на работе-то!), и он, ритмично подергиваясь, выстукивал на компьютере какие-то непонятные значки.
Конечно, стоило бы поискать источник информации, внушающий большего доверия, но Грибоедова так возмутил этот черножопый, который откровенно оттягивается на рабочем месте и наверняка за немалую зарплату, что он шагнул в закуток и похлопал парня по плечу. Тот оглянулся, сделал вопросительные глаза, но Юрий Павлович не собирался перекрикивать музыку, которая по-комариному звенела в наушниках, и стоял над ним молча.
Наконец меломан освободил одно ухо, но привстать, разговаривая со старшим, и не подумал. Мало того, оставаясь сидеть вполоборота к подполковнику, продолжал смотреть на экран и щелкать по клавиатуре.
— Извините, — сказал Грибоедов, но ничего извиняющего в его голосе не было. Русскому человеку он бы еще простил такое поведение, рассердился бы, но простил. А этой мартышке кто позволил здесь чувствовать себя как дома?
— Извините, — повторил он с металлом в голосе, — я ищу фотографа Потапова. Он здесь?
— Да вроде где-то должен быть, — меланхолически ответил парень, не отрываясь от экрана и отбивая пальцами ритм по столу.
— Где?
— Спросите у бильдредактора, он знает.
— У кого? — опешил Юрий Павлович.
— У бильдредактора, — раздраженно повторил парень и посмотрел через плечо на надоедливого тупицу. — Он сидит в конце прохода в «стакане».
Больше допрашивать черномазого хама не имело смысла. Дойдя до конца прохода, Грибоедов понял, что под стаканом имелся в виду кабинет со стеклянными стенами. Бильдредактором был, очевидно, маленький худой гуманоид с наморщенным лбом и напряженным взглядом. Он почему-то не сидел, а стоял над заваленным бумагами столом и раскачивался, опершись руками на столешницу. Глаза его были полузакрыты.
«Творческий процесс», — подумал Юрий Павлович, стараясь уже ничему не удивляться в этом заведении для особо буйных.
С другой стороны стола сидел худой парень в куртке-аляске. Его лицо с высокими скулами и острым носом подполковник видел в три четверти. В руках парень держал большой желтый конверт, из которого не спеша выкладывал на стол глянцевые фотографии, — не те, успел через стекло рассмотреть гость.
В этот момент, едва не сбив Грибоедова с ног, в «стакан» ворвался кудлатый толстый тип в футболке, совершенно неуместной зимой даже в теплом офисе.
— Что происходит? — завопил он. — Ни от кого не могу толку добиться! Где Потапов?..
Человек, чья должность звучала как-то похоже на бультерьера (ветеран уже забыл это замысловатое название) указал на сидевшего напротив парня.
— Ты послушай, что он говорит, — промычал он.
Но пожилой мужчина с военной выправкой, на которого никто не обращал внимания, уже не слышал этих слов. Он шагал к выходу из безумного муравейника редакции, потому что наконец узнал то, что хотел, и нашел того, кого искал. Ему удалось разглядеть человека, на которого показал гуманоид из «стакана», когда его спросили, где Потапов. Больше рисоваться здесь нечего, он подождет Потапова на улице и передаст его с рук на руки своим бойцам.
— Ну, точно ты говорила — не того разбудили, — сказала Наташа подруге. Любочка зябко поежилась. Невероятная оттепель кончилась, по улице гуляла метель, и в предбанник салона, где они курили, задувал холодный ветер с крупинками снега. Наташа с утра предусмотрительно облачилась в дубленую жилетку, а Любочка выскакивала покурить как была, в легком свитерке, а потому мерзла.
Барабас собрал их на большой военный совет. Всех, включая вахтершу Ольгу Васильевну. Последняя была несказанно рада — не столько факту своего приглашения, сколько тому, что восторжествовала ее концепция ведения дела: обсуждать все и вместе. Но спокойно посидеть вокруг чудесного столика не удалось — почему-то именно в этот вьюжный, труднопроходимый день в «Шпильке» была пропасть клиентов. Штаб пришлось разместить в кабинете Марины Станиславовны, куда девочки забегали в свободную минуту и где сесть больше чем втроем было просто некуда. Поэтому обсуждение стихийно выплескивалось в курилку, но курить ходили не все и в разное время. Одним словом, опять начался разброд, и единства места, времени и действия достичь не удалось.
— Мало того — не те разбудили. А кстати, этого Потапова так ведь и не нашли.
Потапов в редакции не появлялся. Барбос успел это выяснить перед походом в «Шпильку». Бильдредактор Алексей Мозров рассказал, что к нему явился молодой человек с неплохими, кстати, работами и сообщил, что Потапов уехал отдыхать в Таиланд. Сейчас уже вроде все найдены, и погибшие, и пропавшие без вести, но Потапова среди них нет. Может, юноша ошибся? Сам он тоже больше не появлялся, хоть они и договорились о сотрудничестве и Мозров возлагал на него большие надежды, особенно если страшные известия в отношении редакционного фотографа оправдаются.