Постоянно суровый, почти мрачный, он живет затворником в его домике. — В этом домике стоят его препараты, приборы, машины. Там его книги, много книг… В них он весь, а ей — только скудные минуты!..
Каждый вечер на нее нападает глубокий сон, и она чувствует, что этот сон — его могучая боля. Она засыпает и не знает, что творится в эти часы… но она чувствует, что именно в эти часы она всей своей душей принадлежит ему.
— Гриша, — говорит один раз она ему в душный июльский вечер. — Я чувствую, что со мной что-то совершается почти каждый вечер… Я засыпаю не по своей воле…
— В лунатизме, — прерывает он ее. — Ты женщина лунатик…
— Неужели ничем, ничем нельзя помочь мне… Ты знающий так много… Неужели твоих знаний, силы и воли недостаточно, чтобы уничтожить во мне эту болезнь…
— Не к чему!.. — говорит он сурово. — Это не болезнь, я особенное патологическое состояние твоей психики.
— И ей становится страшно, невыносимо страшно этого таинственного, непонятного раздвоения всего существа её… Она точно в плену, точно в темнице, а он — её тюремщик!..
Сколько раз в душный, июльский вечер, она готова была отдаться ему, обнять его жарко, прижать к своему любящему, горячему сердцу… Но довольно было одного его взгляда — холодного, сурового, повелительного и вся горячка страсти, и весь пыл сердца падал, исчезал… Холод, туман спускался на душу. И ум, и сердце покорно засыпали…
Наконец, смутно она начала догадываться, ЧТО ему не нужна её страсть, её сердце, её чувства. Ему нужна была её чистая, непорочная воля… Её душа, которой он распоряжался по его усмотрению.
А дни тянулись как сон, и на пороге уже стояла и стучалась в ум и в сердце холодная, костлявая старость…
Куда же ушла вся жизнь её?..
Страшна она — эта разбитая, стареющаяся жизнь среди стен старого, разрушающегося дома!..
Тихая, южная, ночь спит так торжественно. Таинственно, необъятно — глубокое тёмно-фиолетовое небо… Тайна в воздухе, тайна на небе, тайна на земле…
Тусклый красноватый месяц стоит низко над пологой равниной и едва освещает ее. Черная ночь властно царит над всем… И спят глубоким сном города и села, люди и звери, птицы и рыбы — спят в глубоких, быстро бегущих, речках, в широких озерах, в пенящем море.
Везде спящая, дремлющая жизнь… И везде люди, города и сёла. Уже два часа летит Гризли, и все перед ней одно и тоже… Все тот же нескончаемый муравейник, полный людской, копотливой жизни.
Всюду картонные карточные домики, построенные точно из кулис или из ширм; убранные безвкусно и пестро, обклеенные, вместо обой, почтовыми марками — вычурно и фигурно. Всюду вывески длинные, развешенные, точно полотенца, вывески с громадными хитрыми иероглифами… Высокие фарфоровые башни, с концами крыш, загнутыми кверху мирно спят в ночном воздухе — и этот воздух тихо, робко шелестит одно и то же.
— Тихое, сонное царство!
И чуть слышно звенят в этом воздухе серебряные колокольчики на крышах высоких башен и пагод. Всюду маленькие садики, разубранные как детские игрушки. Всюду кусты чайного дерева.
Спят люди божьи непробудным сном. И тесно им, жутко среди этой многолюдной жизни, и только немногие, более даровитые и более деятельные выползают и переселяются в другие, чуждые страны.
Летит Гризли, и поражает ее эта страшная «тягота жизни» и не может она понять к чему эти люди живут в их пестрых, картонных домиках. «Не для того ли, — думает она, — чтобы растить кусты и деревца, собирать с них листья, гноить, сушить их и рассылать по всему миру— чтобы эти листья поддерживали, горячим отваром, деятельную жизнь умного, образованного человека?!..
Летит Гризли и думает: «нет полновластнее деспота— как жизнь. Она принуждает жить…»
И как бы в подтверждение её мысли из ночного мрака, среди многолюдного города — выплывает перед ней что-то безобразное, страшное, мертвенное в его бесчеловечии.
За глухими стенами, в узком грязном пространстве, скучено десятка два человек. Они лежат, как свиньи, в липкой грязи, на гнойной соломе. Страшный, невыносимый запах стоит над ними. Убийственный, тяжелый, зараженный воздух — кругом них. Он пропитывает их одежды. Среди живых валяется гниющий труп…
Вот один прислонился к грязной, сырой стене. Его бритая голова покрыта кровью и струпьями. Гризли ясно видит; при слабом свете, который издает её собственное тело, видит, как сочится кровь и материя из этих струпьев, и как ползают по всей грязной его одежде отвратительные паразиты.
Несчастный человек стонет и хрипит… Болят его кости, ноют руки и ноги, забитые в колодки. Все сердце Гризли перевертывается от жалости… Но чем же она может помочь ему?.. И слезы, и рыдания вырываются из груди её.
Она говорит несчастному:
— Надейся и верь! Ты спишь и скоро проснешься к иной жизни!
Но он не слышит, не может слышать её слов, — он не может верить…
Тихо, словно нежным ветерком, относить Гризли и выплывает она из душной тюрьмы — выплывает в маленький закоулочек, между двух высоких стен. Там, в темном углу, свалена какая-то безобразная масса, куча человеческих членов.
Вчера это был человек.
Палач изрезал его на три тысячи кусков — изрезал множеством ножей и ножичков, что висят у его пояса в одном общем кожаном футляре. На каждом ножичке стоит надпись, иероглиф: «первый сустав мизинца», «большой палец левой ноги», «кисть правой руки», «левый глаз», «правое бедро».
Палач вынимает один за другим ножи и ножички, вынимает на удачу, на судьбу… Может быть рука вынет нож, которым он должен отрезать сразу голову или вырезать сердце… Но нет! Это ножи большие… а надо начинать с маленьких.
И льется кровь и раздаются стоны несчастного… режут ножи… режут час, два часа режут… один сустав за другим… отрезают нос и уши… вырезывают глаза…
Невыразимый ужас нападает на душу Гризли. Она вся дрожит и страдает мучительной болью… Голова её кружится… Сознанье покидает ее.
Страшные казни и муки, придуманные бесчеловечным человеком!
Она силится улететь прочь от этих безумных, страшных сцен, но чувствует, что это выше сил её.
И она летит все там же, над этим людским муравейником, над этими бесчеловечными людьми. И жалобно звенят, серебряным звуком, под крышами высоких башен маленькие колокольчики… и близится рассвет. Уже заалел восток… Холоднее становится утренний ветерок.
И встает солнце и встает утро.
Как сквозь тяжелый сон видит Гризли этот свет…
Она видит большой город все в той же земле… Она видит дворцы… По улицам города проходит процессия, проезжает повелитель всей земли, сын неба. И все в ужасе падают ниц. Все на пути его припадают к земле, боясь взглянуть на великого владыку.
И идут вокруг богатых раззолоченных носилок важные и жирные мандарины — с красными, синими, зелеными шариками на шляпах.
И еще страшнее становится Гризли… И не может она понять: что это за жизнь перед ней? Полная бесчеловечия и глупости… Жизнь мертвая, неподвижная, во всем её зверином безобразии… а между тем люди живут и дорожат ею, повинуясь слепому животному инстинкту.
— Господи! — думает она, — когда же ты разбудишь их.
И одного только не знает она; не знает, что они давно, очень давно уже не спят… а творят великое тайное дело мировой судьбы…
Душно, тяжело в ночном воздухе. Удушливый жар давит, жмет душу… Едва движется Гризли… Ветер жжет, а не освежает ее… и страшно давит этот воздух и мозг, и сердце.
Куда летит она?… Что-то страшное ждет ее впереди!.. Вся душа её как бы сжата в тяжелых железных тисках… Громадная туча или облако перед ней впереди! Нет, это дым… и мечутся в нем молнии. Страшный гул гудит, несется издали… Гул, точно от громадного пожара…
Быстрее несется она, слышнее гул… Она подлетает к высокой горе, и вся дрожит и колеблется гора от сильного, страшного грома… и прямо перед ней столб клокочущего пламени…
На миг остановилась, задержалась она, и ужасная и величественная картина развернулась перед ней…
Громадная котловина, полная растопленной огненной лавы. Всюду дым и удушливый серный смрад. И сквозь этот дым светят, горят огни… и льются, бегут, струятся огненные ручья и реки. Повсюду прыгают, мечутся синие огоньки.
И чудится Гризли в этом шуме и громе, в этих оглушительных выстрелах, какой-то грубый, громкий голос поет одно и тоже, одно и тоже… Точно громадный дикий оркестр играет нескончаемую фугу, поет адскую песню…
«Грубое горит! Огонь работает!.. Грубые силы творят… Работает земля. Работает небо!
И думает Гризли:
«Это громадная печь, кузница земли… Наверху, в далеком небе тихо работает светлое горячее солнце… а здесь… работают они, грубые силы земли.
И не чувствует Гризли, как она подлетает к ужасному жерлу, из которого с страшной, чудовищной силой, — с силой, с которой не могут сравняться никакие человеческие силы. — вылетают огонь, дым, громадные, раскаленные камни, горячий пепел… и целыми потоками течет, льется, клокочет огненная жидкая лава… А кругом, с оглушительным громом, бьют и сверкают ослепительные молнии…
И чувствует Гризли, что она спускается вниз по клокочущему пламени, в самое жерло вулкана, в страшный, огненные залы, в самые недра земли.
И кажется её, что все залы наполнены чудовищными образами. Они вырастают из клубов дыма… и горят, и смердят в огненных, клокочущих озерах…
И кто-то темный и мрачный спускается вместе с Гризли… спускается по невидимой, огненной лестнице и глухо говорит ей — громовым голосом, и жжет этот голос сердце Гризли.
— Все грубое сгорает в огне страстей… Все грубое сгорает, — говорит этот страшный голос, — в огне злобы и ненависти, в страшном, смрадном огне бессердечия и бесчеловечия. В тех безднах, где плач и стон, и скрежет зубовный… Ты сошла в преисподнюю земли…
И тихий унылый ветер, от которого замирает вся душа и леденится сердце, гудит печально.
«Идут годы, грядут века!.. Идут годы, грядут века! Работает вечный огонь!.. Очищает, воздвигает…»