Прошу присовокупить наши чувства к многочисленным добрым порывам всех сердец, горячего сочувствия Вам.
Дорогая Александра Васильевна!
О, я так рад был читать и перечитывать Ваши ясные строки. Да, действительно, я до того давно не слыхал Вас и Ваших воззрений на все большой важности события, что мне ясно, что я другими мыслями полон.
Так, например, бесконечно сожалея о всех наших и всего света невозвратных потерях, для меня все же ясен уже тот поворот к торжеству разума и справедливости бога к нам, в которых я ни на минуту в глубине души не отчаивался…
Мое желание, чтобы в этом году (1916 г. – Ред) совершилось великое дело гибели милитаризма. Чтобы образовался международный союз – чтобы Гаагская конференция, вооруженная непобедимыми силами, действительно стала божьим судом правды и независимости человечества.
Чтобы ни одна пядь чужой собственности не могла быть завоевана никакой силой другой нации, чтобы человечество было спокойно за свою независимость и свободу жизни и культуры – по своему желанию. И свобода личности, как бы слаба она ни была, и независимость территорий, как бы она ни была мала, могла бы спокойно спать, богатеть и развиваться. Все отребья варварства, так называемые герои-завоеватели, были бы упрятаны и казематы одиночества.
Ах, какое счастье, дорогая Александра Васильевна! Мне остается только умереть; но я жив и здоров, и при мысли, что в России республика, готов скакать от радости. (письмо написано в марте 1917 года после отречения Николая II и провозглашения республики в России. – Ред). Да, – республика. Об этом я даже мечтать не смел и теперь еще боюсь – не сон ли это!..
Большое спасибо Вам за Ваше письмо: тут опять радость – у нас здесь, не знаю откуда, пронеслись слухи, что будто бы с Вашим сыном-моряком произошло нечто с солдатами… но из Вашего письма вижу, что ничего – слухи пустые.
Чуть было не забыл: Вы помянули дружеским словом незабвенную Наталью Борисовну. Да, этим духом республики она жила уже более 15-ти лет, и превеселое время это было.
В саду нашем летом: и флаги, и песни, и речи – митинги, и зимами: чтения докладов, кооперативные праздники, и все это было полно самого неприкрашенного равенства, равноправного, свободного, прогрессивного до самозабвения на наших глазах – в тесноте, да не в обиде.
Слава! Слава! Прав Достоевский: русский народ удивил весь мир и внес новое в жизнь!.. Дай бог быть достойными и удержать, что добыто народом.
Дорогой Иван Иванович, большое спасибо за Вашу книжку стихов «Война». Как бы я желал, чтобы последняя песня «Борцам за всемирное братство» была бы положена на музыку и чтобы из этого вышло нечто подобное «Марсельезе» Руже де Лиля!..
Вот если бы кто-нибудь из музыкантов вдохновился и разразился бы горячей, как кровь песнею!!!
Материал богатейший для звуков и переходов в разные оттенки… И как хорошо кончается зовом к миру всего мира.
Берите за бока всех музыкантов и особенно музыкантш, пусть пробуют силы – предмет достойный. И может ли быть назначение музыканта – создать народный гимн, и в нашу эпоху, что может быть роднее свободному сердцу?!
Я получил анонимное письмо по поводу названия моей картины – «Быдло империализма». (Картина И. Е. Ренина «Быдло империализма» – новый вариант картины «Бурлаки на Волге», – была написана в 1917 г. и тогда же экспонирована на 46-й Передвижной выставке. – Ред).
Открытка: «Посетил вчера выставку передвижников, видел «Быдло империализма» и удивлялся на нелепое название. Вы крупный художник в прошлом, ныне еще не умолкший старик. Но зачем же ломаться, манерничать в названии картины. Обидно за «Репина», за русское искусство; что же, и оно в поводу у революции? Ваш поступок глубоко взволновал нас и опечалил. Он похож на румяна, прикрывающие бледность лица героини купринской Ямы. (Повесть А. И. Куприна «Яма». Героиня повести – проститутка. – Ред). Умолкни, старик».
Не только не умолкаю, но постараюсь во всеуслышание объяснить свою идею удачного названия картины моей «Бурлаки на Волге».
Быдло – слово польское, оно разумеет оскотевшего раба, сведенного на животные отправления. Быдло глубоко развращенное существо: постоянно соприкасаясь с полицией, оно усваивает его способности хищничать по-волчьи, подхалимствовать, но быстро приходить к расправе над своими господами, если они ослабеют.
Традиционная задача империи – воспитывать своих подданных в постоянном унижении, невежестве, побоях и безволии автоматов.
А мой аноним так еще живет тем режимом: «Что же, и оно в поводу у революции?» – взволнованно печалится об искусстве этот, по всей вероятности, бывший полицейский цензор. Теперь ему уже чудится скорое возрождение у нас империализма… Ах, как соскучились по бывшей своей власти эти врожденные держиморды! – Молчать! Не рассуждать – это только нам дано.
Удивительно, до чего этот класс падок до власти! А сам русский человек давно их высмеял: «трем свиньям есть не разделит, а ведь туда же лезет управлять».
Да вот и мой цензор – анонимно, но сколько выражает повелительного жеста: «Ваш поступок глубоко взволновал нас и опечалил».
Мой печальник о русском искусстве боится повода – революции в искусстве. Но ведь революция есть пропасть, через которую необходимо только перейти к республике. И тут, в будущем, представляется большое грандиозное дело искусства. Вспомним только: Афины, Венецию – да и всю Италию (почти федеративную), Голландию и др.
А в заключение своего длинного возражения я скажу похвальное слово Русской республике за некоторые проявления. 1-е – нищенство, наше вековечное нищенство, исчезло. Нищих нет. Как? В наше голодное время, когда на простой кусок черного хлеба, даже плохо испеченного, глядишь с нежностью!.. И не только старух, стариков, – нет, даже дети нищие, так осаждавшие прохожих, исчезли, нет их; а мальчишки так деловито выкрикивают газеты и так бойко опытно продают их – диво! И еще: наших солдат ославили как циклопов, не знающих правды, – в трамваях, на улицах. А я еще не натолкнулся ни на одну неприятную сцену. Напротив: вежливость поражающая, уступка своих мест в трамваях. И кто это установил – не отдают чести офицерам? Ни разу не встречал: козыряют с какой-то даже грацией. А как скоро привилось равенство!.. Достоинство! Никакого подхалимства!! – как не бывало – это чудо!!
Большая перемена, уже в это короткое время. И поздно вечером и утрами раньше шести часов такой порядок, спокойствие. Куда бы прежнему времени – пьяные, побои, крики на улицах, скандалы – жутко было, все помнят царскую полицию, вытягивались только перед начальством. Республика так заметно подбодрила и уже облагородила улицы. Все ходят быстро, торопятся по делам. Куда девалась прежняя лень, апатия!..
Строки Победоносцева (Чуковский послал Репину выписку из писем К. Победоносцева. В одном из писем царю Победоносцев резко отзывается о картине Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 г.» и настаивает на запрете ее публичного показа. – Ред) и выписывать не стоило: в первый раз я ясно вижу, какое это ничтожество – полицейский – не выше нашего А. А. (Царь Александр III – Александр Александрович Романов. – Ред) – осел, во всю натуру. Все яснее и яснее становится подготовленная ими самими для себя русская катастрофа… Конечно, безграмотный мужлан Распутин был их гений, он и составил достойный финал им всем – завершилось… – ведь сколько их предупреждали.
…Насчет Вашего вопроса о Некрасове. В юности, только в Петербурге, я знакомился с его стихами. Странно, никто не поверит, но «Парадный подъезд» я узнал, уже написавши «Бурлаков». Уже товарищи стыдили, как это я не читал «Бурлаков» Некрасова. Бывает?
И я тогда уже критиковал Некрасова: разве может бурлак петь на ходу, под лямкой?!. Ведь лямка тянет назад; того и гляди – оступишься или на корни споткнешься. А главное: у них всегда лица злые, бледные: его глаз не выдержишь, – отвернешься, – никакого расположения петь у них я не встречал; даже в праздники, даже вечером перед кострами с котелком угрюмость и злоба заедали их.
«Как за хлеб, так за брань», помните. И богу помолятся и шапку скинут; а бес тут как тут…
…Я поражен, восхищен и удивлен Вашей картиной «Расстрел 26 бакинских комиссаров»! Эта грандиозная картина производит незабываемое впечатление. И Вы, Вы – большой художник – стоите вне всяких мелких прыжков недорослей, открывающих новые методы. Ваша картина – вечная по достижению высот в искусстве. Смотрю и не верю глазам – какой это серьезный труд и какой Вы гениальный художник. Благодарю, благодарю!
Какой дивный – мировой спектакль стоит сейчас перед моими глазами, и всем ужасом восхищает меня проникновением живого таланта в суть жизни какая форма!
О себе скажу: я догадался, что надо мне делать, – пора юноше понимать возможности своего возраста. Я просто в продолжение всей зимы делал себе каникулы. В самом деле, я столько наработал, что пора и отдохнуть, и я так привык к своему отдыху, что только теперь, когда у меня в мастерской наверху, в нетопленной, уже 12 градусов тепла, я подымаюсь и без заботы о работе философствую о суетах мира, развратившегося до потери разума, а следовательно, доведшего свое существование до полной гибели…
Ах, если бы на месте моей Шехерезады, которая уже снята, вырос бы кратер Везувия, с каким бы радостным, ребяческим скачком я скакнул бы туда!..